Вы когда-нибудь замечали, что почти никто из героев русской живописи XIX века не встречается с нашим взглядом? Они смотрят мимо, в сторону, вниз, вдаль — туда, где граница между реальностью и мечтой становится едва различимой. Взгляд Пушкина на портрете Кипренского пронзает века, но не касается нас. Мария Лопухина у Боровиковского смотрит вглубь парка, будто ища там свободу. Крестьянка Венецианова — в поле, где земля целуется с небом. Даже Толстой у Репина, с плугом в руках, смотрит в почву так, словно в ней скрыта не борозда, а вся вселенная.
Почему так? Неужели все они были мечтателями, устремлёнными в недостижимые дали? Или в этом ускользающем взгляде скрыто нечто большее? Мне кажется, это не просто художественный приём. Это — ключ. Ключ к целой эпохе вопрошания, томления, поиска.
От статуса к душе: как изменился портрет
В XVIII веке портрет был документом, удостоверением статуса: «Я — граф, я — важен, я здесь». Взгляд прямым, почти вызывающим. Улыбка редкой, почти неслыханной роскошью. Всё строго, всё по прописанным правилам. Живопись служила власти, а не искусству.
Но в XIX веке многое изменилось. Россия победила Наполеона — и потеряла веру в старые идеалы. Отменила крепостное право — и тут же растерялась, не зная, что с этой свободой делать. Интеллигенция мечтала о переменах, но жила в усадебной неге, порождённой строем, который сама же и отрицала.
И тогда художники перестали смотреть на человека как на сумму титулов. Они начали видеть сквозь звание — прямо в душу. Внимание переместилось на внутренний мир: на тихую тревогу в глазах, на красноречивое молчание, на то, куда человек смотрит, когда остаётся наедине с собой.
Глаза — зеркало души: философия эпохи
Эта идея витала в воздухе. Её гениально сформулировал Лермонтов в 1840 году в романе «Герой нашего времени»:
«…она сказала, что в моем взгляде есть что-то особенное, что она никогда не видывала, кроме как в глазах людей, обречённых на скорую смерть... Глаза, правда, у меня были зеркалом души, но не всегда верным...»
Эта фраза — код целой эпохи. Кипренский, Боровиковский, Венецианов уже писали это в красках задолго до Лермонтова. Их герои не смотрят на нас, потому что заняты другим: они размышляют, страдают, ищут, сомневаются.
Но настоящий прорыв произошёл в 1863 году. Четырнадцать студентов Академии художеств во главе с Иваном Крамским отказались участвовать в конкурсе на Большую золотую медаль, потому что им не разрешили выбрать тему по душе. Этот «бунт четырнадцати» стал началом новой эпохи — эпохи передвижников. Они вышли из академических залов в народ. Их искусство стало «рупором идей», как говорил Крамской. Они хотели, чтобы картины говорили о жизни, о страданиях, о справедливости. Чтобы зритель, глядя на полотно, не просто восхищался, а чувствовал: «Это — про меня».
И тогда взгляд вдаль стал символом напряжённого ожидания. Что будет дальше? Революция? Духовный прорыв? Или просто — ещё один день, похожий на предыдущий?
Крамской, лидер передвижников, считал, что главная задача художника — «поставить перед лицом людей зеркало, от которого бы их сердце забило тревогу».
Илья Репин, ученик Крамского, довёл эту мысль до совершенства. В «Бурлаках на Волге» его герои смотрят вдаль, но их взгляды — не мечтательные. Они полны усталости, боли, внутреннего достоинства. Один — как будто ищет свободу. Другой — смотрит на берег, где прошла его жизнь. Третий — вниз, как будто не может больше смотреть на свет. Их взгляды не встречаются с нашими, потому что они уже прошли сквозь нас. Они смотрят на своё прошлое, на своё будущее, на саму Россию.
Когда взгляд встречается с нами: исключения, подтверждающие правило
Но, конечно, есть и исключения. И они — самые показательные.
Когда Крамской писал портрет Льва Толстого, он сделал два варианта. Один — «третьяковский»: Толстой смотрит прямо на зрителя, пронзительно, как будто спрашивает: «Где же правда?». Этот портрет показывает главное: прямой взгляд — это выбор. Он используется не случайно, а тогда, когда художник хочет установить диалог.
Но даже в этих случаях прямой взгляд редок. Большинство героев XIX века — не лидеры, а искатели. Они не отвечают, они вопрошают. Их взгляды — это вопросы, брошенные в пустоту, в будущее, в вечность.
Европа и Россия: в чём разница?
В европейской живописи XIX века прямой взгляд встречается чаще. Французские импрессионисты, немецкие романтики часто устанавливают зрительный контакт. Но это контакт иного рода: камерный, интимный, иногда даже игривый.
В русской живописи — иное. Взгляд, направленный вдаль, — но это не отстранение. Это включение в процесс мысли. Это попытка увидеть дальше, глубже, правдивее. Именно поэтому русская живопись XIX века кажется такой тяжёлой, такой серьёзной, такой... настоящей. Потому что она не развлекает. Она свидетельствует.
Взгляд, устремлённый дальше нас
Художники не давали ответов. Они были чуткими летописцами эпохи, ловили и запечатлевали самое неуловимое — миг внутренней паузы, когда человек замирает на пороге между уходящим прошлым и неясным будущим, вопросительно вглядываясь в туманную даль.
И когда мы сегодня стоим перед этими полотнами, нас охватывает странное чувство: кажется, что они смотрят сквозь нас. Не избегая нашего взгляда, а просто дальше — в прошлое, которое они помнят, в будущее, которое лишь угадывают, в самую суть времени, которое им выпало пережить.