Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожали стеклянные полки в серванте. Я даже вздрогнул, хотя, казалось, уже ко всему должен был привыкнуть. В доме повисла та густая, липкая тишина, которая всегда наступает после урагана. Урагана по имени Валентина Степановна, моя теща.
Со стороны кухни послышались осторожные шаги. Выглянула Аня, моя жена. Её лицо было бледным, глаза опухшими от слёз, которые она, видимо, пыталась сдержать, пока мы с её матерью снова выясняли, кто здесь главный неудачник.
— Дима, прости… — её голос дрогнул. — Она же не хотела…
— Хотела, — перебил я, чувствуя, как внутри всё закипает заново. — Она именно что хотела. Она всегда хочет. Каждый день. Вот уже три года, как мы втроём живём в этой трёхкомнатной тюрьме с обоями в ромашках.
Ипотека. Проклятая ипотека, которую мы взяли в светлые времена, когда я ещё работал в неплохой фирме, а Аня была на третьем месяце беременности. Мы так мечтали о своём гнёздышке. А потом — кризис, сокращение, долгий поиск новой работы с кучей кредитов на жизнь. И единственным «логичным» решением оказалось пригласить Валентину Степановну — её квартира как раз освободилась после съёма — пожить с нами и «помочь». Помощь обернулась тотальной оккупацией.
Валентина Степановна въехала не просто с вещами. Она въехала с непоколебимой уверенностью, что она — капитан тонущего корабля, а я — дыра в борту, через которую хлещет ледяная вода.
— Опять на диване лежишь? Вместо того чтобы деньги искать! — это утреннее приветствие.
— Опять макароны купил? Экономить надо, Димка, ты не в состоянии содержать семью, так хоть на макаронах научись!
— Анечка, ты почему посуду моешь? Пусть твой муж моет, у него ведь дел-то никаких!
Её комментарии были как капли воды, точащие камень. Постоянные, монотонные, сводящие с ума. Сегодняшняя ссора началась с того, что я купил дочке на день рождения не куклу, а конструктор.
— Нормальный мужик бы уже на вторую работу устроился, а не игрушки дешёвые покупал! — фыркнула она, принимая на кухне свой «послеобеденный коньяк» — единственное, что скрашивало её тяжёлую жизнь с нами.
— Валентина Степановна, хватит, — сквозь зубы процедил я. — Это моя дочь и мой выбор.
— Твой выбор? Твой выбор — это сидеть на шее у жены и матери! Моя Анечка на трёх работах пашет, а ты с ребёнком дома сидишь! Это же позор! Мужчина в доме — это добытчик! А ты что? Ты — никто!
Она произнесла это с таким презрением, с таким холодным, ледяным надрывом, что у меня потемнело в глазах. Вся ярость, вся обида, всё унижение этих трёх лет поднялось комом в горле.
— ВЫЙДИ ИЗ МОЕГО ДОМА! — закричал я. Не своим голосом. Громче, чем хлопнула дверь. — СЕЙЧАС ЖЕ ВЫЙДИ ИЗ МОЕГО ДОМА!
Она опешила на секунду, но быстро взяла себя в руки.
— Твоёго дома? Это чей дом? Чей кредит? Ты за него хоть один платёж внёс за последний год? Нет! Это Анин дом! И мой! Потому что это я плачу за коммуналку, это я покупаю продукты! Ты здесь просто нахлебник! Приживала!
Аня плакала, пыталась нас разнять, но мы уже не слышали её. Мы были как два зверя, загнанных в один угол.
И тут она сделала свой коронный номер. Она взяла со стола пачку квитанций и мой паспорт. Она тыкала ими в меня, как ножом.
— Вот! Смотри! Это жизнь! Это реальность! А ты в своей виртуальной реальности сидишь, за своими чертежами! Мечтатель несчастный! Нищий! НЕ МУЖЧИНА!
Последние два слова повисли в воздухе. Она развернулась и с чувством выполненного долга пошла в свою комнату. Я остался стоять посреди гостиной, раздавленный. Потому что в её словах была горькая правда. Последний год я действительно не вносил денег. Я потерял работу, впал в депрессию, и лишь недавно начал потихоньку выбираться, беря мелкие заказы как дизайнер-фрилансер. Проект, над которым я ночами сидел, должен был стать моим возвращением. Моим шансом.
Но в тот момент я чувствовал только унижение. Я посмотрел на Аню. Она смотрела на пол. И в её молчании мне почудилось согласие с матерью. Это было хуже всего.
Это был тот самый момент. Действие, после которого всё меняется.
Я не стал кричать. Я спокойно прошёл в нашу с Аней спальню, достал с верхней полки шкафа старую картонную коробку. Открыл её. Там лежали папки с моими старыми работами, дипломы и толстая стопка бумаг — договор ипотеки, все кредитные соглашения.
Я вернулся на кухню, где Аня пыталась успокоить плачущую дочку. Валентина Степановна вышла на шум, с видом победительницы.
Я положил папку на стол.
— Это ипотечный договор, — сказал я тихо, но так, что было слышно каждое слово. — Здесь три подписи: моя, Анина и твоя, Валентина Степановна. Твоя — как поручителя. Ты это прекрасно помнишь.
Она нахмурилась.
— К чему это?
— А к тому, — я открыл другую папку, — что вот распечатки платежей за последний год. Да, я не платил. Платила Аня. Но ты знаешь, кто платил до этого три года? Я. Один. Пока Аня была в декрете. Я платил за всё. И за ипотеку, и за кредиты на ремонт, и за машину.
Я выложил перед ними старые квитанции. Я их берег — то ли на память, то ли как доказательство самому себе, что я что-то могу.
— А знаешь, почему я сейчас не плачу? Потому что я потратил все свои сбережения, чтобы оплатить твою операцию, Валентина Степановна! Ту самую, платную, срочную, которую не покрывала твоя страховка! Аня умоляла меня помочь. И я помог. Я отдал все деньги, которые были отложены на полгода вперёд. А потом меня уволили. И вместо благодарности я три года слышу, какой я нищий и никчёмный.
В комнате стало тихо. Даже дочка перестала плакать. Аня смотрела на меня широко раскрытыми глазами. Она не знала. Я никогда не рассказывал. Считал, что это не мужественно — напоминать.
— Ты… ты врешь, — прошипела теща, но в её глазах уже читалась паника.
— Вот выписка со счета, — я швырнул на стол последний листок. — Дата совпадает с датой твоей операции. Сумма — ровно та, что стоило лечение.
Я повернулся к Ане.
— Прости, что не сказал. Не хотел, чтобы ты чувствовала себя должной. Я думал, мы семья.
Потом я посмотрел на тещу.
— Ты права. Мужчина в доме — это добытчик. Но он же — защитник. И я защищал эту семью. В том числе и от правды о тебе. Я устал быть твоим козлом отпущения. Завтра ты съезжаешь. Снимай себе квартиру, переезжай к своей подруге — мне всё равно. Ты больше не поручитель по кредитам. Я их переоформлю только на себя и Аню. Ты свободна. От нас.
Я не стал ждать ответа. Я взял дочку на руки и ушёл в детскую. Мои руки дрожали.
На следующее утро Валентина Степановна молча собрала вещи. Аня ей не помогала. Она сидела на кухне и плакала. Плакала от стыда, от усталости, от осознания того, во что превратилась наша жизнь.
Теща уехала. Скандала не было. Было тягостное, давящее молчание.
Прошло полгода. Я вышел на стабильный доход, мой проект заметили. Мы с Аней залечили раны, научились снова разговаривать друг с другом, а не через её мать. Мы стали командой.
А Валентина Степановна? Она снимает комнату в старом фонде. Иногда звонит Ане, жалуется на жизнь, на здоровье. Но упрёков в мой адрес больше не звучит. Только раз она сказала Ане по телефону: «Скажи Диме… что я… я ошиблась».
Но мне это уже не важно. Я защитил свою семью. Не от врагов, а от самой страшной угрозы — от внутренней ядовитой правды, которая годами разъедала нас изнутри.
Иногда справедливость нужно не ждать, а создавать своими руками. Даже если для этого нужно вывернуть наизнанку всю свою боль.