Ольга аккуратно поставила сумку на табуретку в прихожей. Тот самый табурет с потертой бархатной подушкой, что стоял тут всë её детство. Пахло так же, как тридцать лет назад: густой борщ, воск от полировки мебели и тонкая, едкая нота материных духов.
— Ты что, как нищая , так и ходишь в этой ветоши? — Мать вышла из кухни, разглядывая дочь. — Я же тебе предлагала дать денег на нормальную одежду для тебя и внука!
Взгляд её скользнул по сумке, по Ольге, выискивая за что ещё можно было зацепиться.
— Здравствуй, мама. Мы сами в состоянии купить что нам нужно.И это не ветошь, а хорошая куртка, и Саше тоже купили то, что ему нравится.
— Сама купила… — фраза прозвучала как приговор. — Конечно, сама. У тебя же муж такой «рукастый», сам всё может. Вам лишь бы только от нашей помощи отказаться, гордые такие.
Ольга глубоко вздохнула, мысленно считая до пяти. Она приехала всего на час, завезти подарки и продукты. Всего час. Это можно было пережить.
Они сидели на кухне. Мама разливала чай по фарфоровым чашкам — тем самым, «для гостей», которые никогда не использовались, пока Ольга не приезжала.
— Отец опять всю ночь не спал, сердце прихватывает, — начала мама, и Ольга почувствовала, как сжимается желудок. Началось.
— Я ему и уколы ставила, и таблетки давала… Один на один со своей бедой. Дети все разъехались, им на меня плевать.
— Мам, мы тебе тысячу раз предлагали… — голос Ольги дрогнул. — Я уже ипотеку одобрила, квартиру нашла. Ты согласилась. А потом просто передумала. Сказала, что тебе его жалко. А ему не жалко было всю жизнь над всеми издеваться? Держать всех нас в страхе? Пить и гулять? Ты что всё это забыла?
— Как я его брошу, больного? Он же без меня умрёт! — Глаза матери наполнились привычными слезами обиды. — Ты ничего не понимаешь!
Ты живёшь в тепле да в холе, а я тут с ним маюсь! А ты вместо поддержки — одни упрёки!
Ольга посмотрела на её руки, на всю жизнь сведëнные артритом, на усталое лицо. И как всегда, к горлу подкатил комок из вины и жалости. Но в этот раз он был меньше. Словно что-то внутри окончательно перегорело после их последнего скандала, когда мать на глазах у детей швырнула её подарок в стену.
— Я не упрекаю. Я говорю, что у тебя был выбор. И он есть сейчас. Но ты его не делаешь. И продолжаешь жаловаться на одну и ту же вещь, которую сама же не хочешь менять.
Мама отставила чашку с грохотом.
— Ах, вот как? Теперь я ещё и виновата? Я вас, неблагодарных, на ноги поставила, отрывала от себя последнее! А вы с братом…
Брату квартиру и машину помогли купить, а ты… от своей доли в квартире отказалась! Чтобы только нам не быть обязанными! Гордая!
Раньше эти слова причиняли боль. Сейчас Ольга слушала их как назойливый шум за окном.
Да, брату купили квартиру и оплатили кредит. Ей — нет. И это было даже к лучшему. Каждая копейка, взятая у родителей, потом десятилетиями возвращалась упреками.
— Мама, хватит, — тихо сказала Ольга. — Я приехала не для ссоры. Хотела просто повидаться.
— Да кто тебя звал? Лучше бы не приезжала вовсе! — Вспыхнула мать. Её рука резко дернулась, и чашка со стола полетела на пол, разбиваясь о кафель с противным звоном.
— Вот! Полюбуйся! Дорогой сервиз! Всё из-за тебя!
Ольга медленно встала. Она смотрела на осколки, на искаженное злобой лицо матери, и не чувствовала ничего. Ни страха, ни боли. Пустоту.
— Хорошо, — сказала она очень спокойно. — Я больше не приеду. И звонить не буду.
Она взяла свою сумку и пошла к выходу.
— Да проваливай! Проваливай к своей нищей семье! — кричала ей вслед мать. — Увидишь, как без моей помощи будете по миру ходить!
Ольга вышла на улицу, залитую холодным осенним солнцем. Она села в машину, закрыла глаза и несколько минут просто дышала. В груди не было привычной сокрушительной боли. Была тишина.
Она вспомнила, как сегодня утром её старший сын не захотел надевать куртку, которую навязала ей мать. Она резко одернула его, голос её стал визгливым и неприятным.
«Надень немедленно! Я сказала!»
И вдруг она увидела в его испуганных глазах своё собственное отражение— маленькую девочку, которую лупит ремнем мать за разбитую чашку. Её охватил ужас. Она опустилась на корточки, обняла сына и прошептала: «Прости, мой хороший. Не хочешь — не надо. Выбирай сам какую захочешь».
Она завела свою старенькую машину и поехала домой. К мужу, который строил их общее будущее своими руками. К детям, которых она учила не долгу, а любви.
Она смотрела на дорогу и понимала: та большая, красивая, но страшная внутри квартира детства осталась далеко позади.
А впереди был её дом. Который она построила сама. И в котором наконец-то наступала тишина.
Она ,наконец-то, отпустила свои детские обиды, и от этого на душе стало спокойно и уверенно, а это значило : она больше не позволит своей матери манипулировать собой.
Ведь любое общение должно приносить радость, даже если оно происходит с самыми близкими и родными людьми.
Она сделала свой выбор, а что решит мать - это уже её дело.
Что это будет: тропа войны или мирного сосуществования только время покажет, но обратной дороги уже нет.