Игорь Караулов:
÷÷÷
Жил в тоске многоподъездной,
где панель, а не кирпич,
никому не интересный
дядя Женя, старый сыч.
Он обругивал мальчишек,
что с мячом наперерез.
Из-за пенсионных книжек
он ходил, ворча, в собес.
Он доказывал кассирше,
что четыре - дважды два.
Он смотрел на вещи ширше:
вещи больше, чем слова.
Чем бывал он в жизни занят,
толком я не узнавал.
Он сидел. За что - Бог знает.
Он когда-то воевал.
Он переправлялся через
Днепр - и там почти погиб.
Дядя Женя - лысый череп.
Дядя Женя - чайный гриб.
Кто б подумал, что бывают
и такие времена.
Я за тех, кто доживает,
вместе с ними пью до дна.
Я и сам из тех инкогнит,
разбежавшихся волчат.
Хорошо, что нас не помнят,
в дверь ночами не стучат.
А стучат одни костяшки
домино на целый двор.
Вышел в клетчатой рубашке
Дядя Женя на простор.
Впереди в багровой пене
диск садится за рекой.
Позади у дяди Жени
нету тени никакой.
÷÷÷
Алиса Орлова:
÷÷÷
Дядя Женя, воскресни, матернись, улыбаясь, в эфире,
Кулаком погрози распустившему сопли хохлу.
Нет, послушай, того, что исправить нельзя в этом мире,
Потому каждый раз — враг опять отползает во мглу.
.
Дядя Женя, прощай. Ты и сам не любил церемоний,
В нигерийских песках добывая свободу другим.
Впереди у тебя безграничное синее море
И к тверским облакам так некстати подмешанный дым.