День, что похож на всякий другой, а все ж неповторим, как узор на морозном стекле. Жизнь крестьянская — череда трудов и забот, где каждая минута на счету, а солнце — главный указчик.
Пробуждение мое начинается задолго до того, как первый луч коснется макушек изб. Едва на востоке забрезжит рассвет, я уже на ногах.[1] В доме еще царит полумрак, лишь в печи подрагивают угли, оставшиеся с вечера. Жена уже хлопочет у огня, а я, наскоро ополоснув лицо ледяной водой из кадушки, отправляюсь к скотине. Буренка встречает меня тихим мычанием, куры взволнованно кудахчут в предвкушении зерна. Управившись с хозяйством, самое время подкрепиться перед долгой работой в поле.
Завтрак наш прост, но сытен. На столе обычно краюха черного ржаного хлеба, который мы печем сами, да миска щей или каши, чаще всего пшенной. Сегодня жена сдобрила кашу конопляным маслом — в постный день это заменяет нам и сало, и сметану.Запиваем все квасом, что приятно холодит нутро.
С первыми лучами солнца я уже в поле. Работа кипит до самого полудня. Спина ноет от напряжения, а руки, загрубевшие от постоянной работы, уже не чувствуют мозолей. Около полудня жена приносит обед прямо в поле. В такие дни еда кажется особенно вкусной: все тот же хлеб, вареная репа, да луковица. Репа заменяет нам картофель, который хоть и появился при Петре I, но в наших краях еще в диковинку.
После короткого отдыха — снова за работу. День клонится к вечеру, а делам и конца не видно. Помимо работы на своем наделе, надобно и на господском поле потрудиться, отработать барщину. Весь день крестьянин трудится на феодала, и лишь вечером может заняться своими делами.
Когда солнце начинает клониться к закату, я возвращаюсь домой. В избе уже потрескивают дрова в печи, распространяя тепло и уют. Наши избы, как и у большинства крестьян, топятся по-белому — с печной трубой. Ужинаем все вместе, большой семьей. Дети, помогавшие матери по хозяйству, с жадностью уплетают ужин. После ужина, пока не сморил сон, есть еще время починить упряжь или сплести лапти.
Так и проходит день за днем, в бесконечных трудах и заботах. Жизнь наша проста и незатейлива, подчинена вековому укладу. Мы не видим столичной роскоши и не вкушаем заморских яств. Наша радость — в хорошем урожае, в здоровье детей и в редких праздничных днях, когда можно отдохнуть душой и телом.