— Вера, какая ты мрачная! — Соня поправила чёлку, любуясь собой в зеркале. — Мы же обе поступили!
Вера молча сгребала документы в папку. Художественно-графический факультет. Четыре года борьбы впереди.
— Девочки, к столу! — позвала мать.
За кухонным столом восседали соседки — тётя Галя и тётя Люба, жадно ожидавшие подробностей семейной жизни.
— Представляете, обе дочки поступили! — мать выдержала театральную паузу. — Сонечке институт оплатим — юрист в семье нужен, будет хорошие деньги получать. А тебе, Верочка, сама разберёшься. Художники... — она поморщилась, словно попробовала что-то кислое. — Это же не профессия.
Соня поперхнулась чаем. Вера почувствовала, как внутри что-то оборвалось.
— Но мам, Вера тоже на бюджет...
— Это пока бюджет. А дальше что? Краски покупай, холсты, кисти — всё за свой счёт. Нет, мы правильно решили. Соня будет людей защищать, а ты... ну, рисовать там что-нибудь.
Тётя Люба сочувственно покивала:
— Творчество — это для богатых. Или для тех, кто замуж удачно выйдет.
Вера встала, не доев.
— Пойду собираться.
В коридоре её перехватила Соня:
— Вер, прости, я правда не знала...
— Знала. — Вера посмотрела на сестру так, словно видела впервые. — Просто тебе было всё равно.
В общежитии соседкой оказалась Марина — тощая девчонка из многодетной семьи, работавшая в забегаловке.
— Хочешь подработать? — спросила она, заплетая рыжие волосы. — В музее ночным охранником требуется. Платят прилично, и учиться можно — там тихо после десяти.
— А днём как учиться?
— Никак. Будешь засыпать на парах. Зато кушать будет что.
Вера кивнула. Выбора не было.
Через три месяца у неё появился ритм: лекции — дом — работа — сон урывками. На семинарах клевала носом, но преподаватели не ругались — видели, что старается.
Соня звонила каждую неделю:
— Как дела? Может, денег дать?
— Не надо.
— Ну хоть чуть-чуть, мне родители столько дают...
— Не хочу быть должной.
— Но я же сестра!
— Сестра? — Вера усмехнулась. — Сестра бы заступилась тогда, за столом.
Пауза.
— Я... я испугалась.
— Вот и весь ответ.
На втором курсе всё изменилось. Вера получила повышенную стипендию за отличные оценки. А Соня завалила зимнюю сессию.
— Не могу сосредоточиться, — жаловалась она в трубку. — Преподаватели требуют невозможное...
— Может, потому что учёба даётся бесплатно?
— Что ты имеешь в виду?
— Когда платишь сам, по-другому относишься к знаниям.
Соня замолчала.
— Родители в бешенстве. Мама говорит, что зря деньги потратили.
— Теперь и ты узнала, что это такое — быть разочарованием.
Дома разразился скандал. Мать металась по квартире:
— Мы столько в тебя вложили! Как ты могла подвести?
— Может, я не создана для юриспруденции, — тихо сказала Соня.
— Не создана? У тебя всё оплачено, условия идеальные! А вот Вера... — мать осеклась.
— Что — Вера?
— Ничего. Просто она хотя бы старается.
Соня почувствовала, как щёки горят от стыда.
В марте Вера приехала на день рождения матери с подарком — семейным портретом, над которым работала полгода. На картине все сидели за одним столом, но каждый смотрел в разные стороны.
— Что это? — мать взяла холст в руки.
— Наш семейный портрет.
За столом сидели те же соседки. Тётя Галя наклонилась:
— Похоже... Но грустно как-то получилось.
Мать поставила картину к стене лицом к обоям.
— Спасибо, конечно. Но что толку от этого? Соне диплом поможет найти работу, а это...
— А это что? — голос Веры был тихий, но все замолчали.
— Ну... красиво. Но непрактично.
Вера встала и развернула портрет лицом к комнате.
— Знаете что, мам? Спасибо. Серьёзно.
— За что?
— За то, что сказали «сама разберёшься». Я разобралась. И поняла главное — в этой семье я действительно одна. И это оказалось подарком.
— Что за глупости! Мы же семья...
— Семья — это когда поддерживают всех, а не выбирают любимчиков. — Вера надевала куртку. — Вы инвестировали в Соню. Это ваше право. Я инвестирую в себя.
Соня встала:
— Вер, постой...
— Не надо. Поздно.
Дверь захлопнулась. Портрет остался стоять посреди комнаты — немой укор тем, кто так и не понял, что на нём изображено.
— Может, мы и правда зря? — тихо спросила Соня.
— Что ты! — мать отмахнулась. — У неё просто характер такой. Все художники странные.
Но тётя Галя молчала, не сводя глаз с портрета.
Через полгода Вера защищала курсовую — серию «Портреты одиночества». Преподавательница Анна Сергеевна долго рассматривала работы:
— Необычная глубина для второго курса. Откуда такая зрелость?
— Жизнь научила.
— Есть предложение. Конкурс на стажировку в Италии. Мастерская современного искусства.
— Серьёзно?
— Вполне. Правда, конкуренция жёсткая.
Вера кивнула. Дома она не была уже восемь месяцев.
Соня звонила всё реже:
— Как дела? Мама спрашивает.
— Нормально.
— Знаешь, я бросила юридический.
— И?
— Пошла на кулинарные курсы. За свои деньги.
Вера подняла бровь:
— Теперь и тебе говорят «сама разбирайся»?
— Да. — в голосе Сони послышалось что-то новое. — И знаешь что? Мне даже легче. Не надо оправдывать чужие ожидания.
— Добро пожаловать в реальный мир.
— Вер... я понимаю теперь. Прости.
— За что прощать? Ты просто была удобной дочкой. А я — неудобной.
Пауза.
— А можно... можно иногда звонить? Не как сестра, а как... подруга?
Вера задумалась.
— Можно. Но без семейных новостей.
Письмо из Италии пришло в мае, когда Вера получала диплом за лучшую студенческую работу года. Стажировка, полгода, полное финансирование.
Марина ворвалась в комнату:
— У тебя лицо как у выигравшей в лотерею!
— Италия. Стажировка в мастерской.
— Надолго?
— На полгода. А может, и дольше.
За день до отъезда позвонила Соня:
— Мама узнала. Рыдает. Говорит, что хочет проводить.
— Нет.
— Вер, она же мать...
— Мать — это тот, кто поддерживает. А она просто женщина, которая меня родила.
— Жёстко.
— Честно. Передай ей: спасибо за урок. Когда родители не инвестируют в тебя деньгами, учишься инвестировать в себя характером. Бесценный опыт.
— А если она всё-таки приедет в аэропорт?
— Не увидит. Я уже на регистрации.
Это была ложь. Но Соня поверила.
В самолёте Вера открыла блокнот и нарисовала женщину за праздничным столом — с натянутой улыбкой и холодными глазами. Подписала: «Мать, которая любила условно».
На соседней странице появилась девушка с рюкзаком — смотрящая вперёд, в неизвестность. Подпись: «Дочь, которая научилась любить себя безусловно».
Самолёт взлетал. Внизу оставался город, где в одной квартире женщина всё ещё объясняла соседкам, что «художники — странный народ, сами виноваты в своих проблемах».
А в другой квартире её младшая дочь пекла свой первый торт и думала о том, что быть странной — возможно, лучше, чем быть удобной.
Стюардесса предложила напитки. Вера попросила красное сухое и подняла бокал:
— За неудобных дочерей.
Пассажир рядом улыбнулся:
— А что празднуем?
— Свободу. От чужих ожиданий.
За иллюминатором проплывали облака. Где-то там, высоко, начиналась новая жизнь — без оправданий и без попыток заслужить любовь.
Телефон завибрировал. Сообщение от Сони: «Лечу. И знаешь что? Горжусь тобой. Ты оказалась смелее нас всех».
Впервые за два года Вера улыбнулась, читая сообщение от сестры.
Внизу огни городов складывались в узоры. Каждый огонёк — чья-то история. Чьи-то разбитые надежды или сбывшиеся мечты.