Артём закрыл за собой дверь квартиры с таким чувством, будто не просто пересёк порог собственного дома, а героически выбрался из заточения. Он швырнул ключи в стеклянную вазу на тумбе, и их звон прозвучал как победный аккорд. Его плечи, обычно ссутуленные под невидимым грузом, теперь были расправлены. Он глубоко вдохнул, вдыхая знакомый запах домашней еды — Маша готовила что-то с картошкой и мясом, — и этот запах почему-то пах теперь не буднями, а свободой.
Маша вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. На лице у неё была лёгкая улыбка, которая исчезла, стоило ей увидеть лицо мужа. Оно было странным: осунувшееся, уставшее, но при этом озарённое изнутри каким-то ликующим, почти безумным светом.
— Тёма, что случилось? Ты как будто с того света вернулся, — тревожно спросила она, подходя ближе.
Он сбросил туфли, не развязывая шнурков, и прошёл в гостиную, тяжело плюхнулся на диван. Он смотрел в потолок, а потом перевёл взгляд на жену. Его глаза блестели.
— Всё. Конец. Я сделал это, — его голос был хриплым, но твёрдым.
— Что сделал? Что «всё»? — Маша села рядом, инстинктивно положив руку ему на лоб. Лоб был холодным.
— Я уволился. Написал заявление по собственному, отнёс его Светлане Петровне, положил на стол и вышел. Мне даже отрабатывать не надо. Сказал, что больше ни секунды не проведу в этом аду.
В воздухе повисла тишина, густая и звенящая. Маша медленно убрала руку. Мозг отказывался воспринимать услышанное. Уволился. С работы. С той самой работы, на которую он ходил десять лет. С работы, которая давала больше половины их семейного бюджета.
— Ты… уволился? — она произнесла это слово с неловкостью, будто впервые его слышала. — Но… как? Почему? Что случилось-то?
— Что случилось? — он горько рассмеялся, коротко и сухо. — Ничего не случилось. Всё было как всегда. Утром опять этот идиот Зайцев устроил разнос из-за какого-то отчёта, который ему не так положили. Опять эти тупые совещания, где все делают вид, что заняты чем-то важным. Опять эти сплетни в курилке. Я просто посмотрел на всё это и понял — всё. Моё терпение лопнуло. Они меня не ценят, не понимают, не видят во мне человека! Я для них — винтик. Использованный и выброшенный. Я больше не могу, Маш. Просто не могу. У меня там личность стирается, я сам себя не узнаю.
Он говорил горячо, страстно, с болью, которая, без сомнения, была искренней. Маша видела, как он мучился последние месяцы, как приходил подавленный, как жаловался на боли в спине и на бессонницу. Она поддерживала его, как могла: готовила успокаивающие чаи, слушала, гладила по голове, убеждала, что всё наладится. Но чтобы вот так… сразу… сгоряча…
— Тёма, милый, я понимаю, тебе тяжело было, — начала она осторожно, подбирая слова, как сапёр мину. — Но может нужно было сначала найти другую работу? Или взять отпуск за свой счёт? Отдохнуть, прийти в себя?
— Нет! — он резко перебил её, вскочив с дивана. — Ни дня больше! Ни секунды! Ты не представляешь, какое это облегчение! Словно гора с плеч. Словно я заново родился. Я шёл домой и не верил себе. Я свободен, Маш! Свободен!
Он обнял её, и она почувствовала, как его тело дрожит от переполнявших его эмоций. И в её душе боролись два чувства: искренняя радость за его освобождение и холодная, ползущая из глубины живота тревога.
— Ладно… Хорошо, — она выдохнула, похлопывая его по спине. — Успокойся. Главное — что ты жив, здоров. Нервы свои беречь надо. Работа — она дело наживное. Найдёшь другую. Лучше.
Она заставила себя улыбнуться. Сейчас его нужно было поддержать. Он был на взводе, на пике эмоций. Ругать, читать нотации — значит добить его. Она отвела его на кухню, налила ему чаю, расспросила о деталях. Он говорил, говорил без остановки, выплёскивая накопившееся годами раздражение. Он был прав в своих претензиях. Начальник у него и вправду был самодур, коллектив склочный, зарплата за десять лет выросла незначительно. Маша кивала, поддакивала, но внутри у неё всё сжималось в холодный комок. Ипотека. Сын Сашенька, ему семь, скоро в школу, форма, учебники, кружки. Коммунальные платежи.
Продукты. Одежда. Её зарплаты бухгалтера в маленькой фирме на всё это не хватит.
Но она гнала эти мысли прочь. «Ничего, — убеждала она себя. — Отдохнёт недельку, другую, остынет и начнёт искать. Всё наладится».
Прошла неделя. Артём наслаждался свободой. Он высыпался, смотрел фильмы, читал книги, которые годами лежали нетронутыми на полке. Он был расслаблен и умиротворён. Маша, возвращаясь с работы, заставала его заваривающим чай или неспеша нарезающим салат. Сначала это даже нравилось. Мир в доме, спокойный муж. Но тревога никуда не девалась, она только росла.
Прошло две недели. Однажды вечером, когда Саша уже спал, Маша решилась заговорить.
— Тём, как дела? — спросила она, присаживаясь рядом с ним на диван. Он смотрел футбол.
— Отлично, — улыбнулся он, не отрывая глаз от экрана. — «Зенит» забил, красота.
— Я вот думаю… — Маша nнервно переплела пальцы. — Ты не заглядывал на сайты с вакансиями? Может, уже есть что-то интересное?
Экран на секунду померк. Артём повернул к ней голову, его лицо из расслабленного стало настороженным.
— Какие вакансии? — спросил он с лёгкой усмешкой.
— Ну… работу искать. Ты же говорил, что отдохнёшь и начнёшь искать.
— Я не собираюсь ничего искать, Маша, — в его голосе впервые зазвучала не привычная усталость, а какая-то новая, спокойная и непререкаемая уверенность.
— Как… не собираешься? — она почувствовала, как у неё похолодели кончики пальцев.
— Абсолютно. В ближайшее время — точно. И в отдалённом — тоже вряд ли. Мне надоело, ты не поняла? Эта работа подорвала моё здоровье. И психику. Мне нужен не просто отдых. Мне нужен длительный творческий отпуск. Год, как минимум. Я должен прийти в себя. Переосмыслить. Подумать о жизни.
Маша смотрела на него, не веря своим ушам. Он говорил это с таким видом, будто объявлял о решении отправиться в кругосветное путешествие на яхте, а не о том, что он добровольно стал безработным.
— Тёма, ты в своём уме? — вырвалось у неё. — Творческий отпуск? У нас же семья! Ребёнок! Ипотека! Моя зарплата — это сорок тысяч, Тёма! Сорок! Наша ипотека — двадцать пять! На что мы будем жить? На оставшиеся пятнадцать? Это же невозможно!
Его лицо ожесточилось. Он отодвинулся от неё, как от чего-то неприятного.
— Вот всегда так, — сказал он с горечью. — Я думал, ты меня поймёшь. Я ждал поддержки. «В горе и в радости», мы ведь клялись? Или это было только про радость? Я сломлен, Маша! Понимаешь? Сломлен! Мне нужна реабилитация. А ты — про деньги. Ты же работаешь. Мы — семья. Значит, ты должна сейчас нас поддержать. Взять на себя. Это же ненадолго.
— Ненадолго? Год — это ненадолго? — её голос сорвался на высокую, почти истерическую ноту. — Ты слышишь себя? Ты с 18 лет «пахал», как ты говоришь, а теперь ты «заслужил» отдых? А я что? Я с 18 лет не пашу? Я училась, работала, родила, на работу вышла через полгода! Я тоже устала! Но я же не увольняюсь! Потому что у меня есть ответственность! Перед тобой, перед сыном!
Она видела, как его скулы напряглись. В его глазах вспыхнул тот самый знакомый гнев, который обычно был направлен на коллег.
— Ответственность? — он фыркнул. — А я, по-твоему, безответственный? Я десять лет вкладывался в эту семью! В нашу жизнь! А теперь, когда мне плохо, я не имею права остановиться? Ты хочешь, чтобы я совсем свихнулся? Чтобы меня увезли на «скорой» с инфарктом? Тогда обрадуешься?
— Это манипуляция, Артём! — заплакала она. — Посмотри на себя! Ты прекрасно выглядишь! Ты высыпаешься, ты отдыхаешь! У тебя творческий отпуск, а у меня теперь двойная работа! Я должна тянуть всё одна! И на работе, и дома! И ещё и за тобой ухаживать, как за больным? Ты же даже с Сашей не занимаешься! Лежишь целый день на диване!
— Я восстанавливаюсь! — закричал он, вскакивая. Его лицо покраснело. — Мне нужен покой! А ты меня достаёшь со своими упрёками! Я думал, ты — моя жена, мой близкий человек! А ты оказалась… оказалась такой же, как они все! Ты смотришь на меня как на добытчика, а не как на человека! Тебе лишь бы деньги текли!
Он схватил со стула куртку, с силой дернул входную дверь и выбежал на лестничную площадку. Дверь с оглушительным хлопком захлопнулась. Звук эхом раскатился по квартире, заставив Машу вздрогнуть. Она осталась сидеть на диване, в полной тишине, нарушаемой только мерным тиканьем часов в коридоре. Слёзы текли по её лицу сами собой, оставляя солёные дорожки на коже. Она чувствовала себя так, будто её предали. Будто её бросили. Будто тот человек, которого она знала и любила, куда-то исчез, а вместо него появился этот обиженный на весь мир, эгоистичный незнакомец.
Через час раздался звонок на мобильный. Свекровь. Машино сердце упало. Она знала, что будет.
— Маша, что это ты там устроила? — раздался на проводе холодный, обвиняющий голос Людмилы Степановны. — Артём только что звонил, весь на нервах! Он говорит, ты его достала, отдыхать не даёшь!
— Людмила Степановна, вы не понимаете… Он уволился. С работы. И не хочет искать новую. Говорит, будет отдыхать год. У нас же ипотека, ребёнок…
— Ну и что? — свекровь парировала без тени сомнения. — Мужчина устал! Он имеет право! Он же не осел работать до седьмого пота! Ты должна его поддерживать, а не пилить! Все соки из него выпили, бедный мальчик мой, на работе заездили, дома покоя нет! Оставь ты его в покое наконец! Пусть отдохнёт, придёт в себя. Найдёт потом, что получше. Не нервируй его! Ты же жена!
Маша слушала и понимала, что говорить бесполезно. Для Людмилы Степановны её сын всегда оставался «бедным мальчиком», которого все обижают. Любая попытка воззвать к логике и ответственности разбивалась о стену слепой материнской любви.
— Хорошо, — безжизненно произнесла Маша. — Я поняла.
Она положила трубку и расплакалась уже по-настоящему, тихо и безнадёжно. Она осталась одна в этой битве. В полном одиночестве.
Артём вернулся под утро. Он вошёл с видом победителя, который выиграл нешуточный спор и отстоял своё право на правду. Он, не говоря ни слова, прошёл в гостиную, скинул кроссовки и растянулся на диване, уткнувшись в телефон.
Так началась его новая жизнь. Его «творческий отпуск».
Он вставал поздно, часов в одиннадцать. Не спеша завтракал тем, что оставила ему Маша. Потом устраивался на диване. Телевизор, видеоигры. Иногда он выходил «проветриться» — встречался с друзьями, с теми, кто был в отпуске или работал во вторую смену. Он рассказывал им о своём «побеге из системы», и они, такие же уставшие от жизни мужчины за тридцать, слушали его с завистью и одобрением. Он чувствовал себя героем, первооткрывателем, человеком, который осмелился пойти против течения.
Дома он существовал как призрак. Он физически находился в пространстве квартиры, но мыслями и интересами был где-то далеко. Он не замечал, что Маша, вернувшись с работы, сразу забирала Сашу и уходила с ним в его комнату делать уроки или играть, лишь бы не видеть мужа. Он не видел, как она, стиснув зубы, откладывала деньги на ипотеку, отказывая себе и сыну во всём, даже в мелочах. Он не слышал, как она плачет ночью в ванной, включив воду, чтобы его не разбудить. Его не волновало, что холодильник пустел с катастрофической скоростью.
Он «восстанавливался». Он «переосмысливал».
Как-то раз Саша подошёл к нему, когда тот рубился в очередную компьютерную стратегию.
— Пап, поиграй со мной в Lego? — робко спросил мальчик.
— Не сейчас, сынок, папа занят, — не глядя на сына, ответил Артём. — Видишь, у меня важное сражение.
Саша постоял ещё минутку, посмотрел на мелькающий экран, потом тихо вздохнул и ушёл к себе. Маша, наблюдавшая за этой сценой из кухни, снова почувствовала тупую боль в груди. Это было уже не просто предательство по отношению к ней. Это было предательство по отношению к их сыну.
Прошёл месяц. Два. Финансовая пропасть, в которую они катились, становилась всё очевиднее. Маша работала на износ, пытаясь успеть всё, и на работе, и дома. Она похудела, под глазами залегли тёмные круги. Она перестала пытаться говорить с Артёмом. Он либо злился и уходил хлопать дверью, либо отмахивался от неё, как от надоедливой мухи.
Однажды вечером она получила СМС от банка. Напоминание о внесении очередного платежа по ипотеке. На её счету не было даже половины нужной суммы. Она знала, что за просрочку будут огромные пени. Паника, холодная и липкая, сдавила ей горло.
Она вышла в гостиную. Артём лежал на диване и смотрел комедийный сериал, заливаясь смехом.
— Артём, — сказала она тихо, но твёрдо. Её голос не дрожал. — У нас нет денег на ипотеку. Совсем. Мне не хватает пятнадцати тысяч. Дай мне, пожалуйста, свою кредитную карту. Ты же не тратишь её сейчас. Мы снимем с неё деньги, а в следующем месяце я…
Он медленно повернул к ней голову. Его лицо выражало неподдельное изумление, смешанное с брезгливостью.
— Серьёзно? Ты сейчас опять за своё? Опять деньги? Я же сказал — я не работаю. У меня нет денег. И карту я тебе не дам. Решай свои проблемы сама.
«Свои проблемы». Эти слова прозвучали как приговор. Как окончательное и бесповоротное разделение на «него» и «её». Он был по одну сторону баррикады — в своём «творческом отпуске». Она — по другую, в мире жестокой реальности с её счетами, ипотеками и голодным ребёнком.
Маша не стала спорить. Не стала кричать. Она просто развернулась и молча ушла в комнату к Саше. Она сидела на краю его кровати, гладила его по волосам, пока он засыпал, и смотрела в окно на тёмное небо. Внутри у неё что-то переломилось. Окончательно и бесповоротно.
Она поняла, что тот человек, за которого она выходила замуж, который клялся ей в любви и обещал быть опорой, исчез. Возможно, навсегда. Его заменил другой — инфантильный, эгоцентричный, живущий в выдуманном мире, где он — жертва обстоятельств, имеющая право на всё, но не несущая никакой ответственности.
Она должна была что-то делать. Ради себя. Ради сына. Но что? Выгнать его? Но это его квартира тоже, вернее, их общая, в ипотеке они были созаёмщиками. Уйти самой? Снять жильё на её жалкие сорок тысяч? Это было нереально.
Она чувствовала себя в ловушке. В капкане, который захлопнулся из-за решения человека, который теперь лежал на их общем диване и смотрел телевизор, абсолютно не задумываясь о том, что будет завтра.
Её мобильный телефон лежал на тумбочке. Она взяла его в руки. Палец сам потянулся к номеру её старшей сестры, Кати. Катя всегда была прагматичной и решительной. Маша боялась этого звонка. Боялась признаться кому-то ещё в том, что её брак, её казавшаяся такой прочной жизнь, рассыпалась в прах за два месяца. Но больше молчать она не могла. Она была на грани.
Она набрала номер. Послышались длинные гудки. Маша закрыла глаза, готовясь произнести самые трудные слова в своей жизни: «Кать, помоги. У меня катастрофа».