Нужен ли финансистам психиатр? "Экономика по-русски" 15.08.2025
В «Экономике по-русски» ведущий Михаил Хазин беседует с социологом Константином Антоновым о том, как меняется мировая парадигма, сложившаяся после 1991 года, и что происходит с элитами и массами на Западе. Отправной точкой разговора становится мысль: изменение внешних условий не трагедия, трагедия — разрушение иллюзий. Когда уходит чувство «правильной среды», гарантированной безопасности и неограниченных возможностей, это переживается как катастрофа с тяжелыми последствиями. Но теория — одно, жизнь — другое, поэтому вопрос к социологии прост: видит ли она реальность этих сдвигов?
Антонов отвечает утвердительно: социология и социальная философия фиксируют изменения — в коммуникациях, структурах взаимодействия, потребительском поведении, в способах потребления информации и в самих коммуникативных цепочках. Показателен пример с ограничением привычных мессенджеров: для многих это не абстрактная «экономика бабок», а повседневная проблема доступности связи. Хазин отмечает и политико-управленческую сторону: подобные решения могут быть инструментом, рассчитанным на раздражение людей против власти; фокус-группы показывают злость, но адресуется она не туда, куда рассчитывали инициаторы.
Отмечается и смена «говорящих голов» о России в западных медиа: вместо привычных русскоязычных критиков в последние месяцы все чаще выступают западные эксперты. При внешней академичности их аргументация нередко поражает нелогичностью. Здесь затрагивается тема искусственного интеллекта: он ошибается, и без базовых знаний легко «сесть в лужу». Но глубже — проблема координат: пытаясь судить по собственной системе, мы не понимаем, что западные элиты воспитывались в иной академической среде и идеях.
Дальше разговор уходит к корням этой интеллектуальной среды — к европейскому «левому повороту» после 1968 года и к фигурам вроде Делёза и Гваттари с «Анти-Эдипом. Капитализмом и шизофренией». Антонов подчеркивает: в постмодернистском дискурсе размыты нормы, причинно-следственные связи ситуативны, а попытка ввести норму трактуется как тоталитарный контроль. На этом фоне «шизофреничность» дискурса — не диагноз, а метафора алогичности системы. Сюда же ложатся кейсы Фуко, Дерриды и даже феномен «Шарли Эбдо», который для европейской среды — норма, тогда как снаружи выглядит как провокация.
Обсуждается и линия феминистской теории: Симона де Бовуар с тезисом «женщиной становятся». Хазин возражает с позиции биологии вида (наследственность и изменчивость как противонаправленные задачи), Антонов фиксирует напряжение между социально-конструкторским подходом и биологическими константами — отсюда неизбежно всплывающие психиатрические сюжеты. В плоскости городской теории вспоминают Анри Лефевра: «городское сообщество» как субъект, отстраненный от принятия решений, и практическая неразрешимость конфликта интересов без власти, денег и элементов насилия — механизмов, которые человечество пока ничем не заменило.
Из плана идейного разговор переводится в операциональный: что происходит с элитными корпусами США и Европы. В США XIX века до 80% конгрессменов были юристами; сегодня доля ниже, но именно юридическое образование отражает лоббистскую природу политики — умение находить и закреплять лазейки в интересах капитала. Отсюда и «язык сделок» Трампа: любая договоренность — это взаимовыгодная сделка, «ты мне — я тебе». В Европе за столетие доля юристов в парламентах, по словам Антонова, упала с 20% до 7%, на первом месте — учителя и академическая профессура. В среде, сформированной постмодернистскими теориями, юристы «не нужны»: дискурс норм и правил вытесняется дискурсом смыслов и символов, что делает систему менее юридически рациональной и более идеологизированной.
Отдельным блоком идет «религиозная матрица» англо-саксонского мира — пуританство, кальвинизм и доктрина предопределенности. Контракт с Богом, разделение на «избранных» и «неизбранных» до рождения, измерение благодати через земной успех — все это придает моральную легитимность доминированию и экономической экспансии. Пуританская Америка мыслит себя «землей обетованной», индейцев — «лишними», а международные отношения — языком сделок. Эта метафизика, по мысли собеседников, формировала не только ментальность, но и институты: лоббизм, приоритет силы денег, вера в избранность. В Европе, при внешней светскости, тот же набор идей проявляется через «сады» и «джунгли» в публичной риторике, презумпцию культурного превосходства и практики, противоречащие декларируемым свободам: ограничения на интернет-доступ «по паспорту», комиссии по борьбе с «фейками» как внесудебные арбитры истины.
На этом фоне звучит тезис: существующую модель можно удерживать либо насилием, либо постоянно растущими денежными потоками. Но первые отвергаются идеологически, вторых попросту нет. Отсюда — управленческая неадекватность европейских решений, особенно в отношении России, и нервозность элит, сознающих, что парадигма заканчивается. В политической инженерии при этом подчеркивается роль Лондона: британские элиты, утратив экономическую базу, стремятся компенсировать это контролем над Западной Европой, для чего необходимо ослабление Германии. Провокация России — один из способов заставить «чужие руки» тюкнуть по Берлину; это вписывается в долгую британскую традицию игры на балансе сил.
Яркая деталь разговора — сравнение с Японией. При крайне бюрократизированном устройстве элита там на 91% состоит из профессиональных чиновников — «закрытая каста» выпускников топ-университетов, проходящих строгую карьерную лестницу. Но за формальными инструкциями сохраняется «деревенская» культура сочувствующего здравого смысла: «надо бабке дрова — идите, нарубите», даже если бумага запрещает. Это инерция общинных нравов, каким-то образом сохраненных в мегаполисной цивилизации.
В финале собеседники подводят итоги. Иррациональность западного дискурса не случайна: она опирается на мощную интеллектуальную базу, восходящую к европеизму 1968-го, постструктурализму и постмодерну, к протестантской этике и кальвинистской предопределенности, к культурной презумпции превосходства. Операционально это закреплено социальным составом элиты и институциональными практиками. Психологически — в отказе от норм, в ситуативности и в замещении причинности риторикой. Политически — в стремлении удержать модель через деньги и регламентации, противоречащие собственным декларациям.
Отсюда главный диагноз: отсутствие стратегического мышления и неспособность прогнозировать последствия собственных действий. Это чревато тяжелыми психологическими эффектами — как для элит, так и для обществ, которыми они управляют. Понимание этих оснований важно, чтобы видеть не только экономические индикаторы или производительность труда, но и психологические и социокультурные механизмы, определяющие нынешнее «идиотическое поведение» западного мира. На этом разговор завершен: парадигма уходит, но ее корни и инерции стоит понимать трезво — без иллюзий, которые так болезненны при разрушении.
Комментарий к текущим событиям от 20 августа 2025 года
В комментарии к текущим событиям Михаил Хазин отметил, что информационный шквал последних дней — от «Трамп снова кинет Путина» до «Зеленский обдурит Трампа» — множит ярлыки, но не объясняет сути. Суть в том, что в 1981 году на Западе была запущена новая финансовая модель, а с 1991-го она стала мировой. «Рейганомика» дала финансовой элите возможность увеличить свою долю в мировой экономике с 20% до более чем 70%, опираясь на долговую динамику, где рост обязательств стабильно обгонял рост реального сектора. В корпоративной метафоре это состояние закредитованности с предсказуемым финалом. Сегодня главные инструменты контроля этой элиты дают сбои — медленно и сложно, но заметно. И это обнажает важную конструкцию власти: элиты правят не напрямую, а через институты и исполнителей. Делается ставка на наёмных менеджеров, которых легко менять, в отличие от «людей власти». Потому и наблюдаем феномен «исчезающих» министров и губернаторов, чьи имена быстро забываются, тогда как носители власти способны возвращаться.
Как только стало ясно, что финансовая элита теряет хватку, оживились старые и новые группировки, прежде всего цифровые, — с двумя вопросами: как устроить новый порядок и можно ли перераспределить накопленные активы финансистов. Отсюда материальный конфликт между группой, стоящей за Трампом, и евроатлантическим конгломератом, контролировавшим эмиссию (американская часть — главная, британская и западноевропейская — слабее и, по факту, утратившая субъектность). Параллельно поднимаются региональные элиты — российская, индийская, китайская (бразильская — попыталась, но не сумела). В повестке ― не сроки и лозунги, а два практических вопроса: сколько времени протянет финансовая элита, какую долю активов ей придётся отдать и в каких точках она закрепится (наиболее естественной названа лондонская). Национальная элита США, по этой логике, финансовую «прижмёт», поэтому идёт отчаянная борьба за европейские территории. Украину «сдавать нельзя»: потеря станет символом «Акелов промахнулся», после чего начнётся тотальное «раскулачивание».
В этой рамке спор «кинет/не кинет» бессмыслен стратегически: силы за Трампом заинтересованы в сотрудничестве с Китаем, Россией и Индией, но на иной — нефинансовой — основе. Конкретный сюжет с Аляской трактуется как попытка договориться между элитными группами, стоящими за Путиным (который организационно их возглавляет и является реальным верховным главнокомандующим) и за Трампом (он — член властной группировки, но не вершина иерархии). Стратегическая задача Трампа — убрать Украину из перечня направлений, на которые расходуется ресурс в пользу враждебной финансовой элиты; тактика же «с горной дорогой»: спуски и ложбины неизбежны. Зеленский зажат: выполнить требования Трампа — потерять возможность «вернуться» как номинальный руководитель; отказать Лондону, который его контролирует и охраняет, он тоже не может. Отсюда — поиск форм легализации решений (включая встречу с Путиным), чтобы «закрыть фронт» на Западе, в то время как европейская и британская «подтанцовка» пытается удержать Трампа в рамках прежних обязательств перед финансистами.
Одновременно подчёркиваются риски безопасности: даже визит Путина в ЕС, в Венгрию, выглядит «чрезвычайно опасным» — нет уверенности, что Орбан обеспечит защиту на «вражеской территории»; в качестве иллюстрации вспоминается история с Фиццо и работой охраны. Ситуация обострена формированием антифинансовых коалиций. При этом слова не меняют хода объективных экономических процессов: они продолжаются, как бы их ни табуировали подконтрольные СМИ. В качестве примера — поднятие ставки в 2023 году: прогнозировались уничтожение ипотеки как социальной опоры, остановка промышленности и стройки; тема была под запретом, но «плотина» обсуждения всё равно треснула усилиями немногих. Главный же структурный исход — разрушение механизма легитимизации собственности именно в части её сохранения за финансовой элитой: в будущей разгрузке отберут сперва крупное, затем среднее, потом «мелочь» — вплоть до последних кусков у тех, кто сидел «на подсосе».
Дальнейшая развязка оставлена времени ближайших недель: сумеет ли Трамп «продавить» решения по Украине, когда США остановят финансирование, какими будут политические последствия встречи на Аляске. Ожидается, что явное кадровое наполнение процессов — и в России, и в США, и в Европе — начнётся после 3–5 сентября. До тех пор — «хорошо отдохнуть»: осень обещает быть «весёлой».
Для тех, кто хочет получать все самые свежие аналитические материалы и прогнозы Михаила Хазина, рекомендуем подписаться на наш Telegram-канал