В 42-ом Антонина Макаровна Гинзбург хладнокровно расстреливала мужчин, женщин и детей. А потом надевала чистое платье и шла в немецкий клуб — танцевать. Танцевать так, будто ничего не произошло.
За все послевоенные годы только три женщины были расстреляны. И одна из них — Тонька-пулемётчица. Её имя обросло мифами, и теперь трудно понять, где правда, а где страшная легенда. Так кем же она была на самом деле?
Лето 1978 года. Брянск. С раннего утра к зданию областного суда тянется людской поток. Кто-то идёт быстрым шагом, а кто-то почти бежит — боясь, что не хватит мест. И правда - сегодня попасть сюда мечтают многие.
Внутри — духота, теснота, окна открыты настежь, но воздуха всё равно не хватает. Скамейки забиты. Места нет — люди стоят в проходах. Все они пришли сюда только ради одного — увидеть ЕЁ.
Гул голосов… шорох бумаги... скрип стульев… и вдруг — тишина.
В зал входит женщина лет шестидесяти. Короткая стрижка, взгляд тяжёлый, неподвижный. Она идёт медленно, будто отмеряя шаги — один за другим.
Доходит до отгороженного места для подсудимых, садится. Все взгляды устремлены на неё. Кто-то вскакивает, чтобы разглядеть получше, кто-то замирает, словно боится даже дышать.
А она сидит прямо, руки спокойно лежат на коленях. Ни страха. Ни сожаления. Лишь ровная, холодная усталость — как у человека, который уже всё для себя решил.
— Фамилия, имя, отчество?
— Антонина Макаровна по мужу Гинзбург.
— Ранее судимы?
— Нет.
— Вас обвиняют, что вы расстреливали советских людей. Что заставило вас пойти на это?
— Я хотела жить.
Тишина. На секунду кажется, что в зале вообще все перестали дышать.
А потом люди кричат, кто-то плачет, кто-то швыряет что-то на пол, выкрикивает проклятия.
Судья стучит молотком, пытаясь вернуть порядок. Крики постепенно затихают, остаётся лишь тяжёлое, нервное дыхание толпы.
Антонина слегка наклоняется вперёд, медленно оглядывает зал - в её взгляде нет ни страха, ни сожаления:
«Хотите знать, как всё было? Ладно… слушайте».
И начинает говорить. Ровным, почти будничным голосом.
«Мой отец, Панфилов Макар, в 1940-м покончил с собой. Пил много. Мать, Евдокия, умерла уже после войны. Я была старшей из семи детей. Три сестры, три брата…».
Тоня Панфилова родилась в 1920 году в тихой, затерянной среди лесов деревушке с ласковым названием — Малая Волковка, что в Смоленской области.
С её фамилией с самого детства вышла странная история. В школе, по какой-то досадной ошибке, в журнале записали «Макарова» — по отчеству отца. И всё… Вместо Панфиловой она во всех документах стала Макаровой.
После седьмого класса они перебрались под Москву. Там она закончила девятый. В техникум не поступала и пошла работать на трикотажную фабрику. Вязала… зрение посадила, пришлось перейти в заводскую столовую.
Война
«В августе 41-го мне было двадцать один. По комсомольской путёвке меня направили на фронт. Попала в 24-ю армию, окончила курсы Красного Креста…»
В армии, несмотря на пройденные курсы Красного Креста, Антонина так и не стала санитаркой. Её назначили… буфетчицей. Разливала суп, раскладывала хлеб, а чуть позже стала контролёром — проверяла пропуска в столовую, где обедали военные. Простая девчонка, которая, наверное, и представить не могла, что совсем скоро окажется в самой гуще ада.
А уже через пару месяцев началась операция «Тайфун». Гитлеровские войска шли на Москву, на их пути встала Вязьма.
Окружение
Октябрь 41-го. Немцы смыкают клещи под Вязьмой. Этот котёл — один из самых страшных в истории Великой Отечественной.
Вя́земская операция закончилась катастрофой. В окружении оказались четыре армии — больше миллиона красноармейцев. Половина из них погибла, другая половина попала в плен.
Среди них была и Антонина. Именно здесь, в чёрной от гари осени 41-го, начинается её путь к той женщине, которая спустя 30 лет окажется на скамье подсудимых.
«Немцы окружили. Бомбёжка. Вокруг была кровь и грязь… Я была в обозе с ранеными. Немцы разбомбили его. Мы прятались в кустах. Помогала раненым как могла. Но лекарств не было, воды и еды тоже… Из-за этого большинство умирали. Я ничем не могла им помочь».
Позже раненых разместили в каком-то доме, но во время очередной бомбёжки он загорелся. Раненные не могли выбраться сами. Тоня и другие санинструкторы пытались спасти их… Но спасти всех не удалось.
«Потом нас взяли в плен. Пленных было много. Очень много. Немцы не знали, что с нами делать. Поэтому нас не жалели, создавая такие не условия, чтобы мы все умерли сами. Гибли сотнями. Я шла по снегу за колонной пленных и уже тогда знала — завтра меня может не стать. И всё же продолжала идти…»
Лагерь и побег
В итоге их всех согнали в лагерь. У Тони при себе была санитарная сумка, и она делала всё, что могла: перевязывала, поила.
В лагере у неё появился шанс на свободу. Тоня встретила пленного солдата Николая Федчука. Она накормила его супом, и он предложил ей сбежать вместе с ним.
И, как ни странно, у них это получилось. Они направились в деревню, где жила семья Федчука. Несколько месяцев они скитались вдвоём.
В январе 42-го, грязные и оборванные, они всё же добрались до родного села Федчука в Брянской области. В его доме Тоня провела ночь, но дальше остаться ей не разрешили. Она попросилась на постой к одной местной женщине, та согласилась — но с условием: ненадолго и без еды.
Денег у Тони не было. Работы тоже. Она перебивалась случайными заработками… пока кто-то не познакомил её с начальником полиции в посёлке ЛОкоть.
И вот здесь, пожалуй, стоит остановиться. Потому что этот посёлок — отдельная, тёмная глава войны. Глава, о которой долго предпочитали молчать.
Посёлок ЛОкоть
Посёлок Локоть. Сегодня он кажется тихим и ничем не примечательным. Но в начале XX века всё было иначе. Здесь когда-то располагалось личное имение великого князя Михаила Романова.
Роскошная липовая аллея, яблоневый сад в форме двуглавого орла и гордость имения — знаменитый конезавод.
Местные крестьяне жили спокойно и в достатке, крепостного права они не знали. Но гражданская война и коллективизация разорили деревню, что оставило след скрытого недовольства советской властью. Поэтому, когда сюда пришли немцы, многие встретили их как дорогих гостей.
Локоть стал административным центром так называемой «Локотской республики», с населением около 600 тысяч человек. По замыслу фашистов, республика должна была стать «образцовой административной единицей». Её управляли не немцы, а местные коллаборационисты.
Коллаборационисты — люди, которые добровольно сотрудничают с врагом из личной выгоды или по идеологическим причинам.
Главой республики стал Бронислав Каминский, бывший работник спиртзавода. Им была создана своя армия численностью до 10 тыс. человек, в которой были даже танки.
Они заключили сделку с фашистами: «Вы не трогайте нас, а мы чистим леса от партизан и обеспечиваем вам спокойный проход по дорогам».
Локотские власти обеспечивали немецкие войска продовольствием, во всем им помогали. При этом они были беспощадны в борьбе с партизанами и солдатами Красной армии, а также с евреями и людьми, которые были против новой власти.
Когда Локоть заняли немцы, то знаменитый конезавод превратили в тюрьму. Конюшни обнесли колючей проволокой, а из лошадиных стойл сделали камеры. Туда вмещалось 27-28 человек стоя. Когда людей становилось слишком много их расстреливали. Расстрелы производились практически каждый день.
Для такой работы нужен был человек, который согласится делать всю эту грязную работу. И такой человек нашёлся…
Палач в юбке
«Иванин, начальник полиции, предложил мне работу. Бесплатное жильё, питание… Мне никто не объяснил, что нужно делать, это я узнала потом…»
Тоню поселили прямо рядом с тюрьмой — в двухэтажном доме. На первом этаже была её комната, которую она делила с девушкой-медсестрой.
Сначала её просто заставляли смотреть, как расстреливают заключённых. Тоня не хотела туда ходить, но выбора не было. Первые расстрелы проводились в присутствии местных жителей: немцы устраивали такие показательные казни, чтобы держать население в страхе.
Полицаи научили её стрелять из нагана и пулемёта, брали с собой на облавы партизан. Правда, по уверениям Тони, когда она участвовала в облавах, партизан они не встречали. Насколько это правда, не известно.
После Вяземского котла, побега из лагеря, месяцев голода и холода Тоня, похоже, была готова согласиться на всё, лишь бы выжить.
И вот, в июле 1942 года, её вызвал к себе начальник полиции. Он сказал, что немцы взяли Москву. Теперь везде будет немецкая власть и предложил ей работать на эту новую власть. Так Антонина получила новую должность –палача.
«Мне сказали: теперь ты будешь приводить приговоры в исполнение. Дали пулемёт «Максим»… Я согласилась. Выживать надо было».
С этого момента её жизнь, словно по щелчку, превратилась в длинную череду расстрелов, за которые она получит своё страшное прозвище — Тонька-пулемётчица.
И именно здесь, в Локте, начинается самая кровавая глава её истории.
Работа палачом
Пулемет постоянно находился на хранении в караульном помещении и был закреплен за Тонькой. Перед расстрелом его грузили на подводу и везли к большой яме недалеко от кладбища. Когда-то отсюда брали глину, теперь сюда свозили людей.
«Впервые я расстреляла четверых человек в начале лета 1942 года, где-то в июле. Я согласилась, так как мне некуда было деться, потому что в противном случае меня тоже могли расстрелять…»
Заключенные - четверо мужчин - были в нательном белье, руки были связаны за спиной. Обреченных поставили лицом к яме.
«Начальник сказал: «Огонь». Я присела на корточки, навела ствол и стреляла, пока все не упали. Не прицеливалась…»
Расстрелянные падали в яму… Первый выстрел стал для Тони испытанием. Тогда она была пьяна. Но очень скоро ей уже не нужен был алкоголь.
«Страшно убивать только первого, второго, потом, когда счет идет на сотни, это становится просто тяжелой работой. Я не знала тех, кого расстреливаю. Они меня не знали. Поэтому стыдно мне перед ними не было»
Обречённые не пытались бежать — они были связаны друг с другом. Да и бежать было некуда: кругом — открытое поле. Никто не кричал, не плакал, не умолял о пощаде.
Чаще всего расстреливали группами по 27 человек за раз. Столько помещалось в камеру на конезаводе.
Жертвы и зверства
По официальным данным, Тонька-пулемётчица лишила жизни около полутора тысяч человек. В основном это были советские партизаны, их семьи и мирное население.
За каждый расстрел Тонька получала 30 рейхсмарок. Сегодня эту сумму сравнивают с тридцатью сребрениками — плата за предательство.
В октябре 1942-го Тонька расстреляла три группы заключённых по 27 человек. Это были артиллеристы, которые хотели перейти к партизанам, но их кто-то предал. Теперь они стояли избитые, едва держась на ногах. При их расстреле присутствовали комендант тюрьмы и немецкие офицеры…
Тонька встаёт за пулемёт. Перед ней цепочка людей. Очередь.
Тела падают в яму. Некоторые из них были ранены. Немецкие офицеры достают наганы и начинают добивать. Тонька присоединяется.
«Почему я это сделала, не могу объяснить. Я не старалась выслужиться перед немцами, и злости у меня на обречённых не было. Раненые, которых я и другие пристреливали, о пощаде не просили. Они просили лишь побыстрее добить их, чтобы не мучиться…»
Таких расстрелов были сотни. Иногда на них специально приводили местных жителей. Чтобы те видели, как заканчивают те, кто помогает партизанам. Это было не правосудие, а показательная казнь.
Работа палача требует особого склада психики. Даже если перед тобой чудовище, которое заслуживает казни, — нажать на курок всё равно трудно. Известно, что некоторые сотрудники НКВД, выполнявшие приговоры о расстреле, сходили с ума.
Сложно представить себе ситуацию, когда каждый вечер нужно расстреливать десятки, а то и сотни людей… и потом возвращаться домой, к обычной жизни, сохраняя рассудок.
Но Тонька была именно таким человеком. Свидетели позднее рассказывали, что она расстреливала совершенно хладнокровно.
Жизнь палача
По вечерам Тонька наряжалась и отправлялась в немецкий клуб на танцы. Там, среди сигаретного дыма и запаха алкоголя, звучала музыка. Она танцевала, смеялась, меняла партнёров, стреляла у офицеров сигаретки.
Другие девушки, что обслуживавшие немцев, с ней почти не общались. Она держалась высокомерно, любила повторять, что она «москвичка».
Даже её соседка по комнате избегала лишних разговоров. Её пугал тяжёлый, цепкий взгляд и глубокая складка на лбу, которая появилась слишком рано, как будто она слишком много думает… или слишком много видела.
В клубе в чужих объятьях, среди смеха и шума, Тонька ни на минуту не позволяла себе подумать о тех двадцати семи, которых ей предстояло казнить утром.
Возможно, это был её способ не думать об этом и хоть на время уйти от жестокой реальности? Такая своеобразная защита психики от всей жестокости, в которую она попала. Или ей действительно было всё равно…
«После расстрелов настроение было паршивое. Было тяжело… но соглашалась снова».
Освобождение
Свою мрачную роль Антонина играла без запинки. Но война, как и хороший сценарист, всегда вносит неожиданные повороты.
Летом 1943-го. Тонька оказалась в госпитале с диагнозом сифилис. Лечение проходило не где-нибудь, а в немецком тыловом госпитале.
Ирония судьбы заключается в том, что именно болезнь, которая могла её убить, в итоге спасла ей жизнь.
Когда 5 сентября 1943 года советские войска освободили ЛОкоть, о Тоньке-пулеметчице остались одни только страшные легенды. А она сама в это время в госпитале крутила роман с немецким поваром-ефрейтором. Тот тайком вывез её в обозе сначала на Украину, а потом — в Польшу. Но сказка закончилась быстро: ефрейтора убили.
Как именно Тонька оказалась в концлагере в Кёнигсберге — так и осталось загадкой. В лагере она трудилась на заводе автогенной сварки, варила металлические бачки для полевой кухни — из которых солдаты ели суп.
В 1945-м Красная армия освободила город, и Тонька оказалась на пересыльном пункте.
«В особом отделе меня спрашивали, как я оказалась в лагере. Я ответила, что попала в окружение, а затем в плен. О том, что я работала в Локотской тюрьме, я скрыла».
С пересыльного пункта её отправили в запасной полк, где она оформляла документы для солдат. Потом сама попросилась в полевой госпиталь, помогать санитаркам.
Там, в августе 1945-го, Тонька встретила Виктора Семёновича Гинзбурга — раненого, тихого, с усталыми глазами. Через несколько дней они поженились. Антонина взяла фамилию мужа.
Сначала молодожены жили в Калининградской области, потом перебрались в Лепель — поближе к родным местам мужа. Виктор был родом из Полоцка. Его семья погибла от рук карателей… Таких же, как его жена Антонина.
Семейная жизнь
Потом началась жизнь, которую можно было бы назвать тихой и даже счастливой. Семейный быт, размеренные дни, в которых всё шло по привычному порядку. Внешне судьба Антонины ничем не отличалась от тысяч других женщин, прошедших через войну и вернувшихся к мирной жизни.
У неё родились две дочери, и они с гордостью рассказывали друзьям, что их мама воевала — была санинструктором, шла с медицинской сумкой от самой Москвы до Кёнигсберга.
Виктор Семёнович Гинзбург — фронтовик, начальник цеха на местном промкомбинате, к тому же удостоенный звания «ветеран труда». Антонина работала на том же комбинате, но в другой должности — контролёром по выпуску готовой продукции. Её считали ответственной, аккуратной, и не раз её портрет оказывался на Доске почёта. Она получала медали к юбилейным датам Великой Отечественной войны.
В музее, в зале героев войны, висел и её портрет. Школьные учителя приглашали Антонину Макаровну на торжественные линейки, где она рассказывала ребятам, что на войне главное — не бояться смотреть смерти в лицо.
И кто, как не Антонина Макаровна, знал об этом лучше всего... Она же видела смерть в лицо не один раз, так как сама была той, кто убивал.
Если вам понравилось, ставьте "лайк" и подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить выхода новых историй!!!!
#zaGRANyu