Автор Musateka
«Хирург причинит нам больше страданий, отрезая ногу, чем палач, отрубая голову», — сказал герой Александра Дюма, храбрый мушкетёр Атос, граф де Ла Фер. Он знал, о чём говорил, этот господин Атос. Всё ещё широкое использование в боях холодного и метательного оружия, а также применение низкоскоростного огнестрельного оружия и неразрывных сплошных ядер приводили к тому, что потери ранеными на поле боя были выше, чем в более поздние времена. А вот медицина того времени сводила этот разрыв на нет, превращая потери раненными в безвозвратные. Отсутствие анестезии, металлоконструкций, антибиотиков, опыта в полевой хирургии было причиной того, что ампутации применялись гораздо шире.
И надо сказать, что опыт бравого мушкетёра был бы ещё более печален, если бы не труды его соотечественника, который примерно за семьдесят лет до осады Ла Рошели под огнём и пулями Итальянских войн зарабатывал себе хлеб насущный, облегчал страдания раненых и продвигал медицину вперёд.
Амбруаз Паре родился в землях Луары и, как это часто бывало с людьми небогатыми и незнатными, не оставил чётких сведений о том, когда же он решил почтить этот свет своим присутствием — полагают, что произошло это около 1510 года. Будущий великий хирург начал свою карьеру с обрезания того, что «не зубы — отрастут», и мальчишкой поступил к местному графу на службу цирюльником — стричь парики и волосы. По тем временам это вполне могло считаться малым факультетом по общей хирургии, так как хирурги ещё не входили в состав врачебного сословия. Конечно, и сейчас любой мало-мальски приличный терапевт объяснит вам, что «эти мясники только резать и умеют», да и сами хирурги в родню к трепачам-терапевтам не напрашиваются, но тогда вполне официально хирурги считались отдельной специализацией цирюльников-брадобреев. Вспомните Фигаро, который ещё двумястами годами позже скажет про себя: «Я его цирюльник, хирург, аптекарь. Когда ему требуется бритва, ланцет или же клистир, он никому не позволяет к ним прикоснуться, кроме вашего покорного слуги».
В семнадцать лет Паре поступает в медицинскую школу, слушает лекции в Коллеж де Франс и проходит трёхгодичное обучение в старейшей французской больнице — Отель-Дьё де Пари. До открытия официального Королевского хирургического колледжа оставалось ровно двести лет, но именно Коллеж де Франс и Отель-Дьё уже начали переламывать многовековое пренебрежительное отношение к хирургам как к далёким от науки коновалам, обучая мальчишек из совсем невысоких социальных слоёв (Паре — сын крестьянина) на их родном языке. Что очень важно, ведь откуда бы им знать латынь или древнегреческий? И учили их не просто многотысячелетней формуле «видишь гной — выпусти его», а комплексным, фундаментальным знаниям в той мере, что были тогда доступны: по медицине, по устройству человеческого тела, по болезням и лечению.
Деньги сами себя не заработают, так что применять свои знания Паре отправляется на фронт Итальянских войн — про которые лучше расскажет кто-то другой, — но вкратце, начались они как выяснение отношений между дюжиной королей и прочих монархов задолго до рождения Паре и продлились пятьдесят пять лет, в течение которых полевым врачам скучать не давали, бодро уничтожив только погибшими без малого триста тысяч человек — целое население Парижа того времени.
Счёт раненых в сражениях шёл на сотни, а квалифицированных хирургов, конечно, не хватало, потому что ставки врачей, как сейчас, так и пятьсот лет назад, никто вам лишние не даст. Работа Паре шла на износ, и работать ему приходилось очень быстро. Не потому что он мечтал сделать вирусное видео для тиктока «Ампутация за 30 секунд» — не было у него тогда ещё тиктока, а потому что анестезии тоже не было. Так что либо ты делаешь ампутацию быстро, либо ты вообще её не делаешь, потому что твой пациент — покойник от болевого шока. Формированием правильной культи под протез никто сильно не озабочивался, сосуды не перевязывали, врачи писали целые научные трактаты о ядовитых «пороховых газах», так что, чтобы не допустить заражения и не дать больному истечь кровью, раны обливали кипящим маслом или прижигали калёным железом.
Люди с хорошим воображением и крепким желудком могут попробовать представить себе стандартный рабочий день Амбруаза Паре и почувствовать себя лучше относительно собственных трудовых будней. Это многочасовая работа в лучшем случае под защитой полевого шатра, а чаще всего — на палящем солнце, вопреки усталости, когда руки-ноги отнимаются и скальпель выскальзывает из сведённых судорогой, скользких от крови пальцев, в средиземноморскую жару, под запах гноящихся ран, под крики боли, в грязи, развезённой прошедшей кавалерией и артиллерией. И какая это была работа! В конце концов, даже пресловутое кипящее масло Паре было не поставить в микроволновку на режим «вскипятить масло для ран». Это надо развести костёр, когда вокруг невозможно дышать от духоты, вскипятить на нём масло, носить это масло по лагерю — масло, которое остывает, загорается, проливается на тех, кто совсем не собирался им лечиться, и вносит свою лепту в творящийся кругом рабочий процесс военного хирурга XVI века.
И вот наступил тот день, когда Паре не выдержал. Он провёл множество ампутаций и теперь должен был прижечь все эти раны, как прижигали их врачи многие сотни лет до него, чтобы спасти пациента от заражения. В ту ночь Паре сдался. Он обработал примерно половину своих пациентов и понял, что больше не может. Кое-как закрепив шёлковые лигатуры на кровоточащих сосудах, Паре коротко помолился Господу своим знаменитым: «Я их перевязал, теперь пусть Бог их исцелит», — и пошёл спать. Думаю, спал он в ту ночь плохо, встал рано и тут же бросился в свой полевой госпиталь, попутно велев какому-нибудь Жану, Жаку или Анри поставить масло кипятиться на костёр.
Но как бы он ни спешил, Паре, как всякий приличный хирург, начал утро с перевязки тех, кого успел прооперировать и обработать вчера, а потом перешёл к тем, кого обработать не успел.
И что же Паре увидел? А увидел он очень интересную вещь: те раны, которые он не успел обработать, выглядели лучше, чем те, что обработать успел.
Ни один дежурящий по скорой врач, конечно, не поверит, что Паре был первым человеком за многовековую историю прижигания ран, который не успел закончить свою работу до ночи. Но Паре сделал то, чего не сделал никто другой до него в такой момент.
Паре остановился.
Несмотря на безумную рабочую гонку, несмотря на то, что жернова войны ему уже подкинули новой работы, несмотря на желание побыстрее тут закончить — Паре остановился.
Он сказал Жану, Жаку или Анри снять масло с костра и стал наблюдать.
Я не зря начала с того, какое образование получил Паре. Он — не деревенский лекарь от сохи, не самоучка со скальпелем. Его обучали лучшие врачи его времени и растолковывали ему самые научные книги и трактаты великих светил медицины, до которых ему было далеко. И все эти великие люди в один голос утверждали, что прижигание — единственный способ очистить рану и спасти больного от заражения. Паре знал, что должен делать, знал, почему должен это делать. Паре знал всё, но всё, что Паре знал, противоречило тому, что он видел своими глазами.
Наблюдения Паре сражались не с его незнанием, а с его знанием, с его авторитетами — внутренними и внешними.
Как ни дурно Паре спал в предыдущую ночь, полагаю, в следующие он спал ещё хуже, потому что, сознательно оставляя больных без признанного медициной лечения, он уже не мог разделить ответственность за них даже с Господом Богом. Ему пришлось взять её целиком на себя.
Это история с хорошим концом.
Паре написал фундаментальный трактат о лечении военных травм (на французском, латынь он так и не выучил), ввел бережное ведение ран, лигирование сосудов, которое применяется до сих пор, формирование культей под самолично доработанные протезы. Он прожил очень долгую жизнь, прославился, сделал блестящую карьеру первого хирурга целых четырёх королей, был лично спасён Карлом IX в Варфоломеевскую ночь — недурной социальный лифт для сына крестьянина.
Его труд был распространён, переведён на многие языки, взят в клиническую практику и фактически стал прародителем военной хирургии. Обычай лечить огнестрельные и резаные раны с помощью ожогов четвёртой степени канул в Лету.
Медицина шагнула от провозглашения доминанты умозрительной теории к приоритету наблюдений и принципу «практика — критерий истины». Хирургию начали включать в ряд истинно научных дисциплин.
И даже из тех раненных в Итальянских войнах кое-кто, я думаю, всё же выжил.
История о том, как именно Паре пришёл к своей новой теории лечения ран — скорее всего, легенда, из того же ряда, что и ньютоновское яблоко и сон Менделеева. Но это одна из тех историй, которые, если и вымышлены, то стоят того, чтобы их вымыслить.
Остановиться в суете, в спешке, в рабочем стрессе, когда экономящие время стереотипные действия — такое искушение. Остановиться, когда, кажется, нет времени подумать — и всё же подумать. Остановиться – когда внутренний и внешний авторитет противоречат тому, что ты видишь своими глазами.
Это всё иногда стоит очень дорого. И не только для хирурга-цирюльника XVI века.
Заходите в наш телеграмм https://t.me/tizhistorik