Существует устоявшееся мнение, что 20 век берет свое начало не от 1 января 1900 года, а с 28 июля 1914 года, когда произошло убийство эрцгерцога и в странах Европы поднялась волна мобилизации. Но эти полтора десятилетия не были подарены прошлому 19 веку, а обрели собственные черты блаженной красоты, умиротворенной, таинственной элегии, которая получила название «Belle Époque». Из самого названия веет очарованием и одновременно щемящей тоской к чему-то навсегда уходящему. Но было бы неверно написать о том, что 20 век зародился на фронтах Первой мировой.
Война выкачивала человеческий ресурс прямо из Прекрасной эпохи. Страшная повсеместная угроза смерти останавливала время. Вернувшиеся с войны солдаты не узнавали своих близких, так как основные перемены в обществе произошли не на линии сопротивления, а в тылу. Возвращение в былую жизнь стало невозможным, границы времени преломились, прошлое превратилось в бесконечно далекий мираж, который растворялся, как мечта об утерянном мире, тихом счастье, семейной идиллии. Этой тоске о невозможном счастье предавались многие поэты и писатели.
Belle Époque пронизана модерном, овеяна сакральной тоской о подлинной красоте. Парадоксальность этой эпохи заключается также в ее глубокой ненависти ко всему прошлому, к консервативным взглядам с их пошлой буржуазностью и желанием домашнего уюта. На этом фоне декаданс провозглашает fin de siècle и устало льет слезы по увядающей красоте всего человечества. 20 век выглядывал из-под черной вуали Belle Époque и понятия не имел, как он будет выглядеть, но довлеющая ностальгия о невозможном продолжала владеть умами и сердцами современников. Четкое понимание будущего отсутствовало, размывалось в мистическом тумане, полном призраков прошлого.
В этом тумане и зарождается звезда Александра Вертинского.
Вглядываясь в зеркало Прекрасной эпохи объясним феномен популярности его творчества.
Восхождение его таланта начинается в 1910-е. На сцене появился его образ вечно плачущего Пьеро, который грассирующим голосом под скудный аккомпанемент напевал свои печальные песенки-ариетки, как называл их сам автор. Его стихи были схожи с новеллами. Герои – маленькие люди, страдающие, погибающие, блуждающие в темноте собственных грез и фантазий, одурманенные сигаретным дымом, кокаином, шампанским. Покинутые возлюбленные, дамы в манто, короли, клоуны, бездомные мальчишки. К своим героям Вертинский относится с заботой и уважением, легкой иронией, но всегда с подлинным сочувствием. В его песнях всегда есть конфликт надломленного человека и общества. Он ведет внутренний диалог с самим собой о свободе и ее бессмысленности, о любовной тоске и желании вырваться из удушающих объятий, о невыносимом желании вернуться на родину и кровоточащей ностальгии в электрическом раю.
Как поэт, чувствующий меняющуюся реальность, он искал новые формы для исполнения своих музыкальных произведений. Важно отметить, что Вертинский не знал нотной грамоты, его выразительные открытия были найдены по наитию. Отсюда его манера исполнения: пропевались только некоторые фразы, остальной текст песни проговаривался чувственным речитативом с вдохновенной гнусавостью и западающим звуком “р”. Подобное исполнение вызывало безжалостную критику и насмешки со стороны литературного сообщества. Его называли слишком жеманным, а содержание его романсов банальным, недостойным поэзии.
На что сам автор отвечал: “Стихи должны быть интересные по содержанию, радостные по ощущению, умные и неожиданные в смысле оборотов речи, свежие в красках, и, кроме всего, они должны быть впору — каждому, т.е. каждый, примерив их на себя, должен быть уверен, что они написаны о нем и про него”.
В его произведениях воображаемая реальность дальних стран (бананово-лимонный Сингапур) есть мир красивого страдания. Мотив самоуничтожения разочарованного героя автор окутывает мягкими утешающими интонациями, строя для него воздушные замки, уводил в мир фантазий, где даже смерть приносит умиротворение, а не ужас. В мире Вертинского смерть трагична, но есть в ней и иное начало, восстанавливающее гармонию. Так и возникает эта щемящая душу жалость, прощание и прощение.
“Ваши пальцы пахнут ладаном,” - пел он, будто обращаясь к даме сердца. На самом деле песня была посвящена известнейшей актрисе тогда еще немого кинематографа Вере Холодной, которая в момент появления этого номера вполне здравствовала и купалась в лучах славы. Романтический герой, склонившись над ложем умирающей, придает ее образу возвышенность, божественную, недосягаемую красоту. Через несколько лет звезда Веры Холодной погаснет, что придаст песне мистический отблеск.
Слава к Александру Николаевичу пришла после окончания Первой мировой, с которой он вернулся, прослужив санитаром в передвижном госпитале. Поезд собирал раненых с передовой. Именно в тех вагонах Вертинский нашел своих первых слушателей. Но вместо героических духоподъемных песен он пел им о внутренних, интимных человеческих переживаниях, обращаясь к, искалеченной душе каждого. Так родилась песня “Безноженьки” о маленькой девочке, которая спит на кладбище и грезит во сне как “добрый и ласковый Боженька приклеит ей ножки “большие и новые”. Такой степени “слащавости” не позволяли себе современные поэты, стараясь скрывать слишком простые чувства, зашифровывая их символами. Вертинский же, не страшась банальности, начал говорить со зрителем принципиально простым, человеческим языком, обращаться к его маленькой жизни, и не пытаясь производить впечатление сложностью заумных фраз. Высоколобая часть публики Вертинского за это презирала, обвиняла в пошлости, примитивизме и даже развращенности. На одном из концертов вдруг раздался вопль: “Молодежь! Не слушайте его, он зовет вас к самоубийству”. Но та самая молодежь, подняла на смех активиста, а концерт был продолжен.
Выдуманные сюжеты, о которых автор рассказывал в своих песенках, обращали слушателя не только к иллюзорному, но и прямо задевали реальность, без стеснения обнажая порой ее страшные язвы.
Вертинский пишет: “Жизнь надо выдумывать, создавать. Помогать ей, бедной и беспомощной, как женщине во время родов. И тогда что-нибудь она из себя, может быть, и выдавит”.
Такая позиция высмеивалась теми, кто верил, что революционное время требует стихов жестких и хлестких, дабы побудить читателя к действию. Вертинский не мог побуждать. В своих воспоминаниях он пишет, что от страха перед публикой, боясь своего лица, он делал сильно условный грим: свинцовые белила, тушь, ярко-красный рот. Чтобы спрятать свое смущение и робость, пел в таинственном «лунном» полумраке, и дальше пятого ряда, его, увы, не было слышно.
А однако поклонникам нравилась его ироничная и ненавязчивая манера исполнения, его наблюдения без излишней морали и пафосных выпадов. Вертинский выуживал своих героев из толпы. И именно отсюда его бешеная популярность.
Его старательно пытались прикомандировать, определить: относили сначала к футуристам, затем к символистам, потом к акмеистам, но любые параллели с поэтами, которые были объединены одним пространством Belle Époque, оставались в его случае очень условными Вертинского справедливо назвать создателем своего собственного жанра.
В своем неизменном черном фраке и цилиндре, он никогда не воспринимался публикой как надменный аристократ или классово чуждый интеллигент. Ему удавалось пронзить сердца гостей роскошного светского раута точно так же, как и обитателей советских коммунальных квартир. Его слегка отстраненная поза, изящно балансирующая на грани недосягаемой звездности и артистической нищеты, не отталкивала, а наоборот, магнетически привлекала. В бушующем, растерзанном противоречиями мире, он был своим среди русских эмигрантов, в еврейской общине, французском и американском бомонде, равно как и на советском пролетарском собрании, везде оставаясь. Одновременно бесконечно далеким и будто кровно родным.
Был ли Александр Николаевич модернистом?
Не поэт, не музыкант, не артист и не художник, магией своей личности он объединил эти грани в единое целое, стал всеми ими одновременно, то есть – творцом. И именно он заложил традицию актерского исполнения песни, которая уже и не песня вовсе, а своего рода молитва, исповедь.
Вертинского создала “Прекрасная эпоха”, а он, в свою очередь, сделал почти невозможное, перекинув мост между омертвевшим классическим русским романсом к бардовской песне. Прячась за сценической маской, Александр Николаевич остался максимально откровенным. Камерная атмосфера его ариеток, опьяняющих музыкальных новелл, соединив разнородные эстетики начала 20 века, породила новую лирическую традицию, которую уже в середине шестидесятых годов продолжат Булат Окуджава, Владимир Высоцкий, Сергей и Татьяна Никитины, чуть позже, Борис Гребенщиков и многие другие.
Как пишет А. Макаров в своей книге «Человек-легенда Александр Вертинский. Портрет на фоне времени»: «Вертинский первый начал и первый показал, как это делается, каким образом из любительского увлечения ... пустяка, не знающего ни правил, ни канонов, рождается пленительное искусство, даже в шедеврах своих сохраняющее некую прелестную необязательность, особое обаяние дилетантизма, который в данном случае не что иное, как свобода, прихоть и умение, согласно ей, «скитаться здесь и там» по бескрайним просторам истории, культуры, памяти и любви».
Ульяна Симан