Краснокалиновка летом — это вам не просто деревня. Это состояние души, этакий законсервированный в медовом сиропе кусочек рая, по твердому убеждению каждого ее обитателя. Воздух густой от запаха нагретой солнцем травы, пыльных дорог и дыма печных труб, смешанного с ароматом цветущей липы.
Речка Светлуха лениво переливается на солнце, как расплавленное серебро, а над бескрайними лугами дрожит марево, смазывая линию горизонта. Мухи вальяжно гудели под потолком сельмага, где продавали мороженое “Пломбир” в стаканчиках, а местные деды на лавочке у клуба с философским видом обсуждали мировые проблемы и урожай картошки.
Да, рай. С комарами, коровьими лепешками на дорогах и обязательной пятичасовой грозой, но — рай. И ни один краснокалиновец не променял бы этот рай на каменные джунгли города, даже если бы им предложили там золотые унитазы. Ну, может, один или два, но те уже давно уехали и считались здесь слегка “не в себе”.
Антонина Николаевна Груздева, Тоня для всех, была плотью от плоти этого райского местечка. Сорок семь лет — ровно столько она прожила в Краснокалиновке. Родилась тут, выросла, вышла замуж (неудачно, но это отдельная история), родила дочь и похоронила мужа. Ее дом, добротный, чуть покосившийся от времени, но уютный, с резными наличниками и буйством георгинов под окнами, был ее крепостью и вселенной. И уезжать отсюда Тоня не собиралась никогда. А зачем? Здесь все свое, родное, понятное. Даже мычание ее коровы Зорьки, доносившееся с дальнего луга, звучало как знакомый аккорд в симфонии ее жизни. Аккорд, который вот-вот должен был смолкнуть. Вернее, уехать в город.
Таня, ее единственная кровиночка, ее семнадцатилетнее солнышко, заканчивала школу. Скоро выпускной, слезы, фотографии на память и поезд на областной центр. Дочь уедет учиться, а мать останется совсем одна. Тоня мысленно уже сто раз собирала чемодан дочери и провожала ее к калитке и каждый раз внутри все сжималось в холодный, тяжелый комок.
— Мам, ты опять в облаках? — Таня ловко подцепила вилкой последний кусок жареной картошки с грибами. Завтрак на веранде был ритуалом священным, — сметану подай, а?
— А? Да, да, конечно, — Тоня встряхнулась, протягивая глиняную крынку, — ешь, ешь, Танюшка. Надо же, какой аппетит. В город поедешь — там тебе такие завтраки не будут готовить, бутербродами в основном будешь перебиваться.
Таня фыркнула, облизывая ложку со сметаной:
— М - -ам, ну хватит уже! Я еще сто лет дома проживу и потом, я тебе из общежития буду звонить, рецепты спрашивать. Твои грибочки так просто не забываются.
— Звонить - то будешь, — вздохнула Тоня, глядя на дочь — такую молодую, красивую, полную надежд, — а вот видеть - то реже стану. Каждую субботу домой не наездишься.
Разговор прервал громкий стук в калитку и визгливый, переполненный новостями голос:
— Тонь! Тонечка! Ты дома - а - а?!
Это могла быть только Ольга Валерьевна Кулькова. Лучшая подруга, коллега по несчастью (тоже вдова), учительница младших классов местной школы и мать знаменитых двойняшек Кульковых — Вовки и Васьки, которым уже стукнуло по двадцать пять. Мальчишки, к слову, давно сбежали из райского уголка в городскую суету. Васька, по слухам, уже и женился там. Ольга же осталась в Краснокалиновке, одна в своем учительском доме, и компенсировала одиночество невероятной активностью и страстью ко всевозможным новостям. Она врывалась во двор, как ураган, в цветастом сарафане и с сумкой, битком набитой тетрадями.
— Оль, привет! — Тоня махнула рукой с веранды, — заходи, чайку попьем. Картошки только нет, Татьянка всю схомякала.
— Не до чая! — Ольга, запыхавшись, взлетела на ступеньки, ее глаза горели азартом первооткрывателя, — ты сидишь тут, как сыч, а в деревне — событие мирового масштаба! Эпохальное!Если не подсуетимся, мимо нас райская жизнь проплывет, — подруга “упала” на свободный стул, отмахиваясь от мухи, — представляешь? Заброшенную ферму за Светлухой, ту самую, где коровник развалился, и всю землю вокруг — выкупили!
Антонина подняла бровь:
— Ну и что? Кто? Козловкины опять деньги нашли, расширяются?
— Козловкины?! — Ольга фыркнула с презрением, — да они свою-то землю обработать не могут! Нет! Москвич! Приезжий! Одинокий вдовец! — вдова Кулькова произнесла последнее слово с особым, многозначительным шипением, как будто это было не социальное положение, а титул.
Таня заинтересованно приподняла голову:
— Москвич? В нашу-то глушь? Серьезно, теть Оль?
— Абсолютно! — Ольга торжествующе стукнула кулаком по столу, зазвенели чашки, — бабы судачат, бросил, говорят, все в столице! Капиталы там, квартиру, бизнес какой - то и прикатил сюда, чтобы, представляешь, хозяйством заниматься! Ферму возрождать! Жить на земле! — приятельница Антонины широко раскинула руки, чуть не смахнув вазочку с вареньем, — вот для кого, оказывается, последние полгода за речкой этот дворец в два этажа строили! Помнишь, мы гадали, кто такой шишковатый заказал? Так вот он — московский богатый вдовец! Мечта! Мечта, Тонечка, — начала всхлипывать Ольга.
Тоня медленно помешала остывающий чай.
— Ну и что? Приехал человек. Это его личное дело. Земля заброшенная, пусть обрабатывает, нам - то что?
— “Нам-то что”? — Ольга вскочила, как ужаленная, — Тоня, да ты в своем уме? Новый человек в деревне! Да еще такой перспективный! Вдовец! — подруга снова сделала акцент на этом слове, — надо идти знакомиться! Вежливость, гостеприимство! Деревенский этикет!
— Знакомиться? — Тоня скептически посмотрела на подругу, — с какой стати? Придет в магазин, в клуб — познакомимся. Зачем специально-то? Как последние любопытные бабы.
— Тонечка! — Ольга присела перед ней, развела руки в стороны, изображая крайнюю степень обиды и отчаяния, — да посмотри на меня! Совсем одна! Мои мальчишки в городе пропадают! Васька женился — письмо прислал, даже не позвал! Говорит: “свадьбы не будет, деньги в ипотеку вкладываем с Анжелой”. Совсем забыл мать! А ты… — тут голос Ольги задрожал, — ты скоро тоже одна будешь! Танюшка уедет и что тогда, сидеть по углам и киснуть? Может, это судьба моя — этот вдовец? Провидение! А одна идти… ну, знаешь… стесняюсь я немного. Неудобно как-то, как будто сватаюсь, а вдвоем — веселее, культурнее! Ну, пожалуйста, сходим? Просто поздравим с новосельем, пирог принесем твой яблочный, он у тебя божественный!
Антонина нахмурилась. Мысль лезть к незнакомому мужчине, да еще под предлогом “знакомства”, казалась ей дикой и унизительной.
— Оль, ну что за ерунда, какое провидение, какой пирог? Человек только приехал, обустраивается, а мы — бац! — с пирогом на порог, как последние… — она запнулась, подбирая слово, — как деревенские дуры несусветные! Не пойду и тебе не советую. Стыдно станет потом.
— Тоня! — Ольга встала, лицо ее покраснело от обиды, — вот так подруга! Я думала, мы дружим, а ты… ты просто эгоистка! Сиди в своей скорлупе! Одна и будешь сидеть, когда Танька уедет! Никто тебе тогда и пирога не принесет! Давно прошло наше время, Тонечко, когда знай себе — сиди у окошка, женихов выглядывай. Теперь, если самой не подсуетиться, некому будет картошку жарить, — Ольга кивнула на пустую сковороду подруги.
С этими словами Ольга, неловко зацепившись сумкой за дверной косяк, вылетела с веранды и громко хлопнула калиткой. Тоня вздохнула и потерла виски. Татьяна наблюдала за сценой с интересом.
— Мам, а ты зря. Тетя Оля же правда одна и ей, наверное, страшно, и тебе скоро будет страшно. Может, и правда сходить? Новый сосед все - таки.
— Не учи меня, дочка, — отрезала Тоня, резче, чем хотелось, — жизни не знаешь. Знакомиться направо и налево — не дело это. Убери со стола, я на луг обед пастуху понесу.
*****
Дорога к лугу, где паслось деревенское стадо, шла мимо реки Светлухи. Тоня шла не спеша, бидончик со свежими щами для пастуха дяди Миши покачивался в руке, бутерброды и бутылка с компотом — в пакете. Солнце припекало, стрекотали кузнечики, над рекой вились стрекозы. Красота. Рай. А на душе — скребущие кошки. Слова Ольги, как назойливые осы, жужжали в голове: “Одна и будешь сидеть... Никто тебе пирога не принесет… некому будет картошку жарить”.
Зорька, завидев хозяйку, мирно подошла, помахивая хвостом. Тоня потрепала ее по теплому, твердому лбу.
— Ну что, красавица? Тоже одна скоро будешь? Танька наша в город сбежит… — женщина вздохнула. А Ольга… Ольга ведь как сестра. И правда, чего она так резко? Подруга просит — поддержать, сходить вместе. Не замуж же ей за этого “московского” выходить, просто познакомиться. И ведь сама-то Тоня скоро тоже в тишине этого “рая” останется. С коровой, с огородом, с воспоминаниями.
Может, и правда… стыдно или просто страшно новой встречи, нового человека, который может нарушить привычный уклад?
Дядя Миша, завидя бидон, уже шел навстречу, улыбаясь беззубым ртом. Передав обед, Тоня задержалась у реки. Посмотрела на воду, на отражение облаков, потом достала из кармана фартука старенький, потертый мобильник. Набрала знакомый номер.
— Оль? — сказала она, когда на том конце ответили, — это я… Ну, насчет того… московского. Ладно уж, сходим завтра. Только пирог твой неси. Мой яблочный сегодня не удался… Да, да, сходим. Только без глупостей! Просто поздравить с новосельем и все. Договорились? Ладно. Пока.
Антонина положила трубку, почувствовав смесь облегчения и глупого стыда. Ну, сходит и сходит. Большое дело. Подругу поддержит, а там — будь что будет.
Возвращалась домой она уже другой дорогой, через поле, насвистывая что-то бессвязное, стараясь отогнать навязчивые мысли. И вдруг — шум мотора. По пыльной дороге со стороны леса, плавно покачиваясь на ухабах, приближалась солидная, темно-синяя иномарка. Таких в Краснокалиновке не водилось. Машина притормозила рядом. Опустилось стекло. За рулем сидел незнакомый мужчина. Лет, пожалуй, пятьдесят пять - шестьдесят. Лицо усталое, но интеллигентное, в легкой загородной рубашке. Взгляд — внимательный, оценивающий.
— Простите, — голос был спокойный, низкий, без крикливого московского акцента, но и не деревенский, — Вы не подскажете, где здесь живет местный столяр — Дядя Коля, кажется, вернее, Николай Игнатьевич?
Тоня на мгновение растерялась. Дядя Коля-столяр? Жил он в самом конце деревни, за школой, в переулке Заречном. Дорога туда была не прямая, с кучей поворотов.
— Дядя Коля? Да, знаю, — кивнула Антонина, — только это вам не сюда. Вам назад, к мосту, потом первая улица налево после магазина, потом мимо школы, а там, — она замялась, понимая, что объяснить словами сложно, — запутаетесь Вы там. Если есть листок и ручка, я нарисую маршрут.
Мужчина за рулем улыбнулся. Улыбка смягчила его усталое лицо.
– Вижу, что запутаюсь. Может Вас подвезти, а по дороге покажете, если Вам, конечно, не в другую сторону.
Тоня колебалось долю секунды. Садиться в машину к незнакомцу? В деревне-то? Но вид у мужчины был солидный. Сразу видно — не бандит, да и глаза спокойные. А до дома идти еще минут двадцать под палящим солнцем.
— Ну, если не сложно… — сказала она нерешительно, — мне как раз в центр. До улицы Мира.
— Отлично! — незнакомец нажал кнопку, и дверь пассажира тихо открылась, — садитесь, пожалуйста. Очень Вы меня выручите.
Машина плыла по пыльной дороге Краснокалиновки с непривычной для этих мест плавностью. Антонина сидела, стараясь не дышать слишком громко и не прикасаться бидоном к бежевой коже сиденья. Сама она пахла солнцем, луговой травой и легким намеком на коровье сено. Он — кожей, каким-то свежим, чуть терпким одеколоном и деньгами. Тоня почему-то была уверена, что именно так пахнут большие деньги — дорого и немного чужеродно.
— Выручили, серьезно выручили, — мужчина за рулем снова улыбнулся, искренне и благодарно. Глаза у него были серые, с легкой усталой сеточкой морщин у уголков, но взгляд живой, наблюдательный, — я бы тут один точно заблудился. Деревня как деревня, а закоулки свои имеет. Сергей Михайлович, кстати. Очень приятно.
Тоня кивнула, почувствовав, как тепло разливается по щекам: “Представился! Как человек!”
— Антонина Николаевна Груздева. Тоже приятно, — выдавила она, стараясь звучать достойно, а не как перепуганная школьница, — Вы к дяде Коле по делу? Он у нас мастер, конечно, золотые руки, но редко кого к себе пускает. Сварливый стал в старости.
Сергей Михайлович мягко объехал здоровенную лужу, оставшуюся после вчерашнего дождя.
— Слышал, слышал, что самородок. Вот и хочу кое-что заказать. Для двора — скамейки добротные, может, лавочку под яблоню. Да и в доме, — он махнул рукой, — есть мысли. Хочется чего-то… настоящего. Деревянного, душевного. Не из магазина пластикового великолепия.
— Ага, — понимающе кивнула Тоня, — у нас тут все настоящее, иногда даже слишком. Вот, к примеру, комары — самые что ни на есть настоящие, размером с воробья.
Он рассмеялся. Звук был приятный, грудной.
— С воробья? Надо же! А я купил репеллент какой-то супер - современный. Теперь понятно, почему продавец так хитро улыбался. Наверное, знал, что на местных монстров он не действует. Вы, Антонина Николаевна, местная? Родились здесь?
— Тут и родилась, тут и живу. Все сорок семь лет, — с легкой гордостью ответила Тоня, — дальше райцентра, пожалуй, и не выбиралась ни разу. Работала поваром, в нашем детском садике. Пирожки пекла, котлеты лепила… — голос ее невольно смягчился при воспоминании, — а потом садик закрыли. Не набралось ребятишек. Теперь малышей в соседнюю деревню возят, в ясли. Неудобно всем.
— Непорядок, — нахмурился Сергей Михайлович, и его брови сдвинулись строгой чертой, — Детский сад – это сердце деревни. Закрыли — значит, жизнь уходит. Неправильно это.
Тоня лишь кивнула, снова чувствуя, как краска заливает лицо. “Непорядок” — простые слова, а сказаны с таким искренним возмущением, будто он и сам краснокалиновец. И этот легкий налет интеллигентности в речи… Он был совершенно не похож на местных мужиков, даже самых уважаемых. Впервые за… Господи, за сколько лет? Со времен, когда она еще верила в сказки про принцев на белом коне (а точнее, на новеньком “Москвиче”), ее сердце сделало сальто, затрепетало и готово было вырваться из груди и это в сорок семь! Стыдоба! Она мысленно накричала на себя: “Тоня, опомнись! Мужика увидела в первый раз, что ли? Тебе ли с твоей-то историей?”
— Теперь в магазине нашем сельпо работаю, продавцом, — добавила Антонина, чтобы прервать неловкое молчание, — товары разной важности и разной свежести отпускаю. А еще хозяйство свое: корова Зорька, куры, кролики, огород. Хватает всего, — она вдруг спохватилась, — а у Вас… семья тут будет? Жена, дети?
Сергей Михайлович на секунду задумался, его взгляд стал чуть отрешенным.
— Семья, — он покачал головой, — нет, Антонина Николаевна. Один я. Совсем один. Жена умерла два года назад, вот и махнул рукой на Москву. Надоело все. Решил попробовать жизнь с чистого листа. Здесь, на земле. Пока, — он махнул рукой в сторону строящейся фермы, видневшейся вдали за рекой, — пока нравится. Тишина. Воздух. И комары размером с воробья — бонусом.
Тоня почувствовала странное облегчение, смешанное с сочувствием: “Один. Как и я скоро буду…”
— А у меня дочка есть, — вдруг выпалила она, словно торопясь поделиться самым ценным, — Танюшка. Семнадцать лет. Умница, красавица. Скоро школу заканчивает, в город учиться уедет. Вот тогда, — она замолчала, глядя в окно на проплывающие мимо покосившиеся заборы, — тогда и я совсем одна останусь. Родителей не помню, дед с бабушкой растили. Их давно уж нет. Так что… да. Одна с дочкой пока. Скоро просто одна.
— Значит, Вы пока еще не одна? — уточнил Сергей Михайлович, и в его голосе прозвучала какая-то теплая нота, — Дочка дома — это счастье, Антонина Николаевна. Большое счастье.
Тоня хотела спросить: “А у вас совсем никого? Родных? Друзей в Москве?” — но в этот момент машина плавно остановилась возле неприметного, но ухоженного домика с резными наличниками и мастерской во дворе, откуда доносилось ритмичное постукивание топора — дом столяра дяди Коли.
— Кажется, мы приехали, — сказал Сергей Михайлович, выключая двигатель. Тишина сельской улицы обрушилась на них, нарушаемая только стрекотом кузнечиков и стуком из мастерской, — огромное Вам спасибо, Антонина Николаевна. Вы меня очень выручили. Надеюсь, дядя Коля окажется не таким уж сварливым.
Он вышел из машины, обошел капот и открыл дверь с ее стороны. Галантно, как в кино. Тоня, слегка ошеломленная, выбралась наружу, крепче сжимая бидон.
— Не за что, Сергей Михайлович. Удачи Вам со столяром! — она махнула рукой и быстро зашагала по знакомой дорожке к своему дому, чувствуя, как на спину ложится его взгляд. Спина, должно быть, вся в пыли от дороги, подумала она с досадой.
— И зачем я ему про Таньку, про одиночество свое ляпнула? Как последняя дуреха, – бормотала до самого дома Антонина.
Весь оставшийся день образ Сергея Михайловича стоял у Антонины перед глазами, как навязчивая картинка. Его усталые, но умные глаза, спокойный голос, крепкая рука, длинные, сильные пальцы на руле. Даже этот запах дорогого одеколона, смешанный с кожей салона, казалось, витал в воздухе. Она пыталась отвлечься: подоила Зорьку вечером (которая мычала с укоризной, что хозяйка задержалась), покормила вечно голодных кур и кроликов, приготовила ужин — жаркое с грибами и мясом в глиняных горшочках. Таня, вернувшись от подруг, трещала о планах на выпускной и о том, куда будет подавать документы. Тоня кивала, поддакивала, а сама видела не дочь, а темно-синюю иномарку на пыльной дороге.
— Мам, ты меня слушаешь? — обиженно спросила Таня, тыкая вилкой в картошку.
— Конечно, солнышко, конечно, — вздрогнула Тоня, —- медицинский университет — престижно, ответственно, но очень уж тяжело учиться и…. долго, — вздохнула мать.
Ночью, лежа в своей прохладной постели под ситцевым одеялом, она не могла уснуть. В голову лезли мысли. О Сергее Михайловиче и о другом мужчине. О своем единственном муже - Ване. Иване Груздеве.
*****
Они знали друг друга, кажется, всегда. С первого класса краснокалиновской школы. Он — озорной, вечно с разбитыми коленками и локтями, она — с косичками и старательными пятерками. Дружба, потом первая, неловкая любовь, выпускной, свадьба… Мечты. Огромные, светлые мечты. И главная — о детях.
Помнит Тоня всю свою жизнь, как будто вчера это было. Все так же близка ей радость тех лет, все так же – болит печать. Некоторое время спустя после свадьбы, умерла мать Ивана, а затем - бабушка Антонины. Молодые люди остались одни в этом мире, поэтому радовались что есть друг у друга, обещали поддерживать друг друга всю свою жизнь.
Продали старый, ветхий дом бабушки Антонины – Варвары Семеновны и начали строить собственный дом— большой светлый. Ну а пока строились, проживали в родительском доме Ивана, который позже тоже продали и деньги вложили в строительство нового дома. Антонина помнит, как торопились со строительством. Хотелось достроить дом прежде, чем появятся дети в семье. Но не получилось все так, как мечталось.
Первая беременность Антонины завершилась неудачно, вторая - тоже. Дом был по прежнему не достроен и денег больше не было, чтобы продолжать строительство. Собрали, чего не хватило, полезли в банковский кредит — сумма тогда казалась астрономической, но они верили: осилят! Ведь у них будет семья! Дети будут бегать по этому дому, по этому двору! Супруги не оставляли надежды и верили – будут дети! Будут, несмотря ни на что.
Дом построили. С пристройкой для будущих детей, с гаражом для Ваниного мотоцикла (машину тогда и не мечтали), с сараями для скотины. Получилось крепко, просторно, на зависть всей деревне. Но кредит… Кредит висел тяжким камнем. Обычная работа в фермерском хозяйстве (Ваня) и в садике (Тоня) покрывала только самые необходимые расходы. Мечта о детях отодвигалась. Годы шли, а врачи только разводили руками: “Нервы, наверное. Расслабьтесь”. Как расслабиться, когда долг давит?
Ваня решил: “поеду в Москву. Заработаю быстро. За год-два расквитаемся, и тогда уж заживем! Тоня осталась ждать. Письма сначала приходили часто, теплые. Потом — реже. Деньги — сначала исправно, потом с задержками, потом… потом пришли другие воспоминания — дом наполненный детским смехом, плачем, топотом маленьких ножек. Он снова стал домом, а теперь Таня уезжает скоро и дом снова грозился превратиться в пустую, слишком большую скорлупу.
Ворочаясь на постели, Тоня смотрела в темноту. Лицо Сергея Михайловича всплывало перед ней. Его слова: “Один я. Совсем один”. И его возмущение по поводу садика: “Не порядок!”. Не похож он был на Ваню. Совсем не похож.
Антонина продолжили крутиться в постели, никак не получалось заснуть и женщина даже начала злиться, то ли на свою бессонницу, то ли на саму себя. Откинув одеяло, Антонина вскочила и подошла к открытому окну. Несколько раз глубоко вздохнула и посмотрела на небо, усеянное яркими звездами:
— Хватит. Один раз обожглась — хватит на всю жизнь. Мужики все… они все с подвохом. Особенно московские, в иномарках и Ольга со своим “вдовцом” пусть сама бегает. Твоя судьба – этот дом, Зорька да огород, и Танюшка. Все. Точка, — со злостью произнесла Антонина, снова вернулась в постель, накрылась одеялом и уверенным движением выключила светильник.
Она натянула одеяло на голову, пытаясь прогнать навязчивый образ. Уснула под утро тяжело, беспокойно, а проснулась от назойливого звона будильника — дешевенького, с трещащим динамиком. Пять утра. Новый день. Никаких москвичей. Только привычная, наезженная колея: выгнать Зорьку на пастбище к пастуху, покормить кур и кроликов, которые уже нетерпеливо топотали в клетках, растопить печь, сварить кашу для Танюшки, которая сладко сопела в своей комнате. Жизнь шла своим чередом, не обращая внимания на вчерашние дурацкие мысли и встречи с незнакомцами в темно-синих иномарках….
Ещё больше историй здесь
Как подключить Премиум
Интересно Ваше мнение, делитесь своими историями, а лучшее поощрение лайк, подписка и поддержка канала. А чтобы не пропустить новые публикации, просто включите уведомления ;)
(Все слова синим цветом кликабельны)