В предисловии указано, что сама Мэри Шелли считала свой труд -повестью, потому я буду придерживаться воли писательницы.
В противность закоренелым традициям, начну с банальностей - вслед за Байроном, я готова признать это художественное произведение поразительным для девятнадцатилетней девушки. Ей удается, пользуясь лишь одним инструментом - словом, изобразить такие сцены и образы, от которых сердце начинает биться чаще, бессознательно сжимаются мускулы, все физическое в нас переходит в совершенно иное состояние, которое обуславливается целой бурей впечатлений, описать которые можно одним словом: “жуть”. Истинная готическая литература.
“Демоном”, “дьяволом”, “чудовищем” в данной рецензии я буду обозначать создание Франкенштейна, которое он сотворил в своей лаборатории из (как следует полагать) кусочков мертвой человеческой плоти.
Необходимо оговориться, что в своем отзыве, как и в любом другом, я не стану давать краткий пересказ произведения. Мои рецензии рассчитаны на тех, кто уже ознакомился с повестью и сейчас, как и я, блуждает в непролазных лесах анализа основных идей, задаётся вопросами, ответы на которые не очевидны.
Во-первых, при чём здесь Прометей? (В названии произведения).
Прометей, согласно древнегреческой мифологии, является одним из титанов, кто встает на защиту людей от произвола богов (он обманул богов ради блага людей и за то был закован олимпийцами). В более поздних мифах Прометей выступает как не менее чем создатель человечества, что в большей степени соответствует задумкам обсуждаемой повести (главный герой становится создателем живого существа).
Прометеем, в моем понимании, скорее является Виктор Франкенштейн, чем “демон” им созданный. Почему?
“Чудовище” по большому счёту - результат его научных изысканий. Изысканий, к которым до него никто не подступался и, разумеется, однозначного результата Франкенштейн предсказать не мог (то, что его “создание” уничтожит всю его семью он едва ли мог представить).
Почему Франкенштейн выступает защитником человечества?
Потому что он полностью взял ответственность за результат своих опытов и, по большому счету, посвятил жизнь расплате за эксперимент, вышедший из под контроля. После убийства чудовищем всей своей семьи Виктор посвящает остаток жизни его преследованию и, в конце концов, эта непрерывная погоня сводит его в могилу.
“Прометеем” Франкенштейн становится тогда, когда разрывает на куски наполовину созданную “невесту” своего “чудовища”, которую он под давлением уговоров существа обязался ему предоставить.
Жалеем ли мы в данном случае “чудовище”?
Жалеем, ведь он уже выказал себя чувствующим существом, он уже заявил о своей потребности быть любимым и в том действительно есть его право (“если бы кто-нибудь отнесся ко мне с ласкою, я отплатил бы ему стократно”, “я одинок и несчастен, ни один человек не сблизится со мной; но существо, такое же безобразное как я, не отвергнет меня”, “я затаил злобу, потому что несчастен”, “позволь мне убедиться (обращение к Франкенштейну), что я способен в ком-нибудь возбудить сочувствие”).
Но, как верно вывел Франкенштейн позже “Она (потенциальная невеста “демона”) не давала клятвы покинуть населенные места и может отказаться выполнять уговор, заключенный до её создания <…> Она может отвернуться от него (“демона”) с омерзением, увидев красоту человека <...> Одним из первых результатов привязанности будут дети и на земле расплодится целая раса демонов” - именно эти опасения заставляют героя стать защитником человечества и пожертвовать раз и навсегда собственным покоем и счастьем.
Он становится “супергероем” своего времени. Виктор Франкенштейн отказывается от собственного блага, руководствуясь более высокими идеалами - благом людей.
В таком случае, отрекаясь от просьбы “чудовища” создать ему любимую, ученый понимал, что “ставит на кон” жизни его близких. Да, на другой чаше весов целое человечество. Возникает сложный вопрос: имел ли герой моральное право подвергать смертельной опасности свою семью ради благополучия остальных? Или он надеялся, что сможет спасти их от рук чудовища? Тех самых рук, которые он признавал самыми сильными из ныне существующих.
Так или иначе, следует признать, что его выбор в пользу отказа от создания “невесты” выглядит наиболее этически правильным.
Почему Франкенштейну не пришло в голову наградить свое создание собственной отцовской любовью?
Логично предположить, что одарив “демона” хоть каплей человеческой ласки, у ученого был бы шанс избежать столь мрачных последствий.
Да, их объяснение друг с другом состоялось уже после убийства брата Уильяма и после смерти Жустины - это сложно простить. Однако “человеческое отношение” к “чудовищу” помогло бы избежать цепочки следующих убийств.
Откуда Франкенштейн мог ждать высоких моральных качеств от “демона”, если он сам не вложил в него ничего, что могло бы создать почву для этого?
“Демоном” его сделало как раз отсутствие человеческого тепла, которое мог дать ему только его создатель.
Тем не менее, мы, в последствии, с удивлением обнаруживаем, что “чудовище” на заре своего становление было не таким уж кровожадным, а даже наоборот, проявляло доброту, сочувствие и даже жертвенность! Насколько сердце существа, лишенного любви, было отзывчиво к созерцанию подобных проявлений со стороны!
А ведь это так человечно. И мы, глядя на то, как кто-то проявляет эмпатию, сострадание к ближнему, буквально наполняемся подобным чувством и мотивацией совершать то же.
Продолжать быть сострадательным после отвержения у чудовища не получилось. Ему, как зачастую и нам, не хватило духовной развитости убедить себя, что неприятие окружающими не отрицает величие проявлений доброго чувства. Да, безусловно, следует помнить, что “чудовище” истосковалось и одичало за многие месяцы уединения.
Не хватило стойкости духа, которую мы едва ли можем от него ожидать.
Давайте оговоримся, простите мне эту вольность - не то ли же самое происходит и со многими представителями человечества?
Не получившие взаимности в собственных теплых сердечных чувствах, что, чаще, происходит с людьми?
Они замыкаются в себе, “наказывают” этот мир своей закрытостью и отрешенностью. По сути, идут по той же дорожке, по какой проследовало чудовище. Так за что же нам осуждать его, если и мы, читая, обучаясь, развиваясь, не находим в себе сил и смелости для минимального духовного подвига?
Выходит, мы сами, отказывая окружающим в тепле, доброте, ласке, заботе становимся “чудовищами”?
Вернемся к “демону”. Он, как мы понимаем в конце, “скатившись” к низшим чувствам мести, жажде расправы - отдавал себе отчет, что счастливее от отмщения он не станет.
Откуда тогда такая дикая мстительность “чудовища” (в случае, если мы все же “прикладываем” к нему человеческую психологию, да и почему бы этого не сделать, ведь он “сшит” из человеческой плоти?)? Ответ очень прост, думаю, вы давно отыскали ответ на эту загадку.
Поведение “демона” в лояльном эквиваленте можно сравнить с поведением ребенка, которого ругают, а он в отместку, продолжает, например, водить маркером по стене.
Почему дети так делают и почему так поступал “демон”? Насколько мне известно, дети продолжают совершать запрещенное действие потому, что таким образом получают внимание, которого им недостает; детская логика расценивает вещи запросто - негативная эмоция лучше равнодушия.
Думаю, той же логикой руководствовался и “демон” Франкенштейна.
Почему он хотел внимания именно от своего создателя, Виктора?
Ведь если бы он заглянул в какую угодно деревню, он тоже привлек бы к себе массу недостающего внимания.
На мой взгляд, ответ прост и читается в последних строчках повести.
“Чудовище” по-своему любит Франкенштейна. Он страдает, причиняя боль Виктору, убивая всех милых его сердцу, но все это он делает, как мы уже не раз толковали, из-за осознания собственной уязвимости, из-за недостатка любви, из-за беспросветной тоски и одиночества.
Не могу не упомянуть, кого напоминает мне “чудовище” Франкенштейна - героя песни “Зверь” , исполненной российской музыкальной группой “Наутилус Помпилиус” (авторства В. Бутусова), в которой воспет зверь, бесконечно одинокий, бесконечно уязвимый (“я даже знаю, как болит, у зверя в груди”, “Когда утро взойдет, он с последней звездой поднимется в путь, полетит вслед за мной”). Композиция пронизана той же тоской, печалью, какой дышит произведение Мэри Шелли.
Иные строки песни напоминают и многолетнее преследование Франкенштейном своего создания: “Я гнался за ним столько лет столько зим, я нашел его здесь, в этой степи”.
Творчество Мэри Шелли охватывает значительно более богатый эмоциональный спектр, выходящий далеко за пределы обычной грусти и уныния.
Что особенно “пробирает” в произведении?
То, что каждый из героев в нем глубоко несчастен. Даже чудовище. Или, в первую очередь - “чудовище”, творившее бесконечные злодеяния. Безграничная тоска, выраженная “демоном” на смертном одре его создателя в завершении произведения - заключает цикл неуёмных страданий всех героев. Все погибшие перед смертью страдали, кроме, разве что, Уильяма- первой жертвы «демона».
Парадоксально, но нельзя сказать, что остаточное впечатление от произведения - удушающая подавленность и фрустрация. Напротив. Через бесконечные страдания, агонию герои будто очищаются и наступает покой.
Франкенштейн освобожден от тяжкого бремени вечной погони. У нового друга- молодого капитана нет необходимости пускаться в поиски «чудовища» по завету почившего ученого, так как тот уже предупредил его о своем намерении совершить самоубийство. Безусловно, в самоубийстве даже самого бездушного из существ нет ничего радужного, НО! относительный позитив здесь заключается в раскаянии «чудовища»! Он совершил непростительные злодеяния, но он отдаёт себе отчет в ужасе совершенного и настолько развил в себе это чувство, что гнушается собственной жизни.
Насколько безнадежной была бы концовка, если бы не вложенная в героев человечность?