Воздух автовокзала был влажным, густым и спёртым, представляя собой странную смесь ароматов дешёвого парфюма, пыли дорог, моющего средства и вечной, непередаваемой сладковатой затхлости, которую нагоняли ночью спящие в зале ожидания тела. За большими стеклянными дверями, сквозь которые то и дело просачивался сиплый голос диспетчера, объявляющего об отправлении очередного автобуса, царил свой, отдельный мирок. Пристанище тех, кто застрял здесь, меж городов и судеб.
На твёрдых деревянных скамьях, расположенных вокруг клумбы с гигантской пальмой, что упиралась в потолок, дремали фигуры в помятых куртках, а у их ног грелись бродячие псы, давно уже понявшие, что здесь можно урвать кусок пожирнее и погреть бока на тёплом кафельном полу. Автобусы приходили и уходили, пассажиры искали интернет и кофе, звонили родственникам, говоря с ними на всех языках планеты.
За стеклом окошка выдачи заказов, похожего на аквариумную стенку, отделяющую наблюдателя от мутной воды с её причудливыми обитателями, я чувствовала себя именно таким наблюдателем — биологом, изучающим странные формы жизни в их естественной, немного угнетающей среде.
Ночь тянулась долго, и единственным развлечением было следить, как за моим стеклом бьются комары, опьянённые светом лампы, и как из приходящих автобусов к моему островку света время от времени отплывали когда одинокие фигуры, а когда и толпы с детьми.
Одной из таких фигур был он. Сначала он появлялся редко — молчаливый, с потрёпанным стаканчиком из-под кофе в руках. Просил кипятка, получал его, насыпал туда заварки из пакета и растворялся в ночи. Но вчера что-то переключилось в его голове. После очередной порции кипятка он не ушёл, а замер у окна, размешивая заварку по стакану. Его тёмные, слишком оживлённые глаза пристально упёрлись в моё лицо.
— Мне надо закрыть окно, комары летят, — устало сказала я, уже чувствуя неладное.
Он лишь шире улыбнулся, обнажив ряд неровных зубов. —Ты такая красивая наверное местный жэнщин... Ты замужем или нет? Но кольца нет... Наверное, муж нет. Муж бы не разрешил работать одной ночью, ага? — он произнёс это с такой уверенностью, будто озвучивал непреложную истину, известную лишь ему одному.
Я промолчала, надеясь, что он отстанет. Надежда была призрачной. Он подошёл ближе и его голос стал настойчивее. —Ты мне нравися, очень нравися, красивая жэнщин. Я хочу быть твой муж. Ты жена будешь мой. Работать не будешь, я профессия получу, работать буду. Для тебя. Я хороший муж буду. Поддерживать тебя буду, помогать буду...
Молчание было моим единственным щитом. Но с каждым словом он приближался к окну, сокращая и без того крошечную дистанцию. В его интонации не было угрозы — лишь какая-то животная, наивная уверенность, что его «предложение» — это величайший комплимент, от которого нельзя отказаться.
Моё терпение, как и вода в его стакане, достигло точки кипения.
— Я не хочу говорить на эту тему. Если ничего не покупаете — отойдите от окна, — бросила я и с грохотом, гораздо более громким, чем я планировала, захлопнула створку прямо перед его носом.
Казалось, инцидент исчерпан. Но ровно через час, когда я отдавала через окно американо спешащему пассажиру, из-за его спины, как тень, материализовалась знакомая фигура этого «жениха» в красной футболке. Не успел основной клиент отойти на два шага, как ко мне в проём просунулся тот самый стакан и зажатая в потной ладони пятнашка.
— Жэнщин красивый! Нравися мне! Жена мой будешь! Хочу быть муж твой! — завела свою шарманку тень, и терпение моё, лопнувшее уже где-то на уровне фундамента, вырвалось наружу.
Что-то во мне щёлкнуло. Это была уже не просто назойливость, это было вторжение в личное пространство. Я наклонилась к самому стеклу, чтобы меня было хорошо слышно, и мои слова, чёткие и рубленые, застучали по его наивной уверенности как молоток.
— Слушай! Давай ты перестанешь сюда ходить. Если я ещё раз увижу тебя здесь с твоим стаканом, я буду брать с тебя деньги за кипяток. Как за полноценный чай. Понял? Всё. Разговор окончен.
Окно захлопнулось во второй раз, на этот раз окончательно. Он ещё постоял, прилипший к стеклу, как ночная бабочка к фонарю, смотря на меня жалобным, непонимающим взглядом жертвенного ягнёнка. Позже, когда я вышла с ведром, чтобы помыть пол у входа, я увидела его снова. Он свернулся калачиком на одной из боковых скамеек, спящий, беззащитный и жалкий в своём навязчивом безумии. И вокруг — ещё с десяток таких же спящих тел, чьи истории были написаны на их измождённых лицах уголовными статьями, войной, безысходностью.
И в этом был весь этот автовокзал — сонное царство отчаяния и абсурда. Уголовники старой закалки, отпущенные на свободу в уже другой стране, неспособные ни уехать, ни остаться. Мы все здесь — и я в своей стеклянной клетке, и они в своей — просто пытались пережить эту очередную долгую, душную летнюю ночь, каждый по-своему.