Казалось бы, ремонт в нашей жизни должен был стать точкой отсчёта. Новая краска на стенах, новые двери, новая жизнь. Но это, как позже выяснилось, была всего лишь иллюзия. Иллюзия, в которую мы с Димой вбухали не только последние накопления, но и нервы, здоровье, отношения.
— Ну посмотри, Ларис, это же красота! — Дима с довольным видом хлопнул ладонью по новенькой столешнице. — Камень! Настоящий, не вот это вот ДСП. Мама будет в восторге.
Я сжала губы, чтобы не выдать смешок. Мама будет в восторге… Господи, как будто мы ремонт делали для неё, а не для себя. Хотя, строго говоря, квартира-то её. Пока её.
— Конечно, будет, — сухо ответила я, облокотившись на холодильник. — Особенно от того, что мы влезли в кредиты ради её восторга.
— Ларис, ну перестань, — устало вздохнул муж. — Ты же знаешь, мама сказала: квартира будет наша. Она обещала.
Я посмотрела на него так, как смотрят на ребёнка, который верит в Деда Мороза в тридцать лет.
— Дима, твоя мама обещала нам ещё три года назад, что перепишет документы. Мы с тобой успели не только стены перекрасить, мы уже с Катей школу присмотрели рядом. А на бумаге — она хозяйка.
— Да перестань, мама не обманет.
— Ну да, конечно, — я горько усмехнулась. — Она же никогда никого не обманывала. Особенно себя.
В этот момент дверь хлопнула, и на пороге возникла Галина Петровна. Высокая, сухощавая, в своём коронном бежевом пальто, как будто она идёт не в магазин за хлебом, а прямо в Большой театр на премьеру.
— О, — сказала она, осматривая нас, — голубчики мои, работаете?
— Да, мам, смотри, почти закончили кухню! — обрадовался Дима, подбежав показать ей столешницу.
Галина Петровна провела пальцем по краю, как ревизор по подоконнику, и недовольно фыркнула:
— Камень… тяжёлый. Полы продавит.
Я едва не расхохоталась, но сдержалась.
— Полы бетонные, — сухо заметила я. — Не продавит.
— А что это у вас с обоями? — тут же нашла новое. — Какой-то мрачный цвет, серый. Жить будет тяжело.
— Ага, мам, но стильно же, — вставил Дима, улыбаясь.
Она смерила его взглядом, в котором читалось одно: мальчик, ты вообще ничего не понимаешь в жизни.
— Стильно? Люди жить будут, а не в журнале фотографироваться.
— Люди? — переспросила я, и меня передёрнуло. — Вообще-то мы.
Она изогнула бровь.
— Ну, не всё так однозначно.
В комнате повисла тишина. Я почувствовала, как у меня похолодели руки.
— Что значит «не однозначно»? — спросила я, глядя ей прямо в глаза.
— Значит то, что я распорядилась квартирой, как посчитала нужным, — с холодной спокойностью ответила она. — Не переживай, Лариса, вы же молодые, сами заработаете.
Дима растерянно посмотрел на мать, потом на меня.
— Мама… Ты же… Ты же обещала! — голос у него задрожал.
— Обещать — не значит расписываться в нотариальной конторе, — она сняла перчатки и аккуратно сложила их в сумочку. — Я переписала квартиру на человека, которому действительно нужна помощь.
— На кого?! — я почти крикнула.
— На Светлану. —
Я даже не сразу поняла, кто это. Потом вспомнила: Светка. Какая-то дальняя родственница подруги Галины Петровны, недавно приезжала пару раз, с жалобами на жизнь и слезами на ресницах.
— То есть… — я не поверила своим ушам, — мы тут вбухали в ремонт все деньги, а квартира теперь её?
— Лариса, не надо драм, — спокойно сказала свекровь, проходя мимо меня в гостиную. — Я вас не выгоняю, живите пока. Но документы уже на ней.
— МАМА! — закричал Дима. — Ты понимаешь, что ты сделала?!
Она развернулась и посмотрела на него с какой-то ледяной нежностью.
— Димочка, пойми: в жизни главное — правильно распределять ресурсы. У тебя есть жена, дочь, работа. А у Светланы ничего нет. Я поступила по совести.
— По совести?! — у меня сорвался голос. — Вы нас просто ограбили!
— Лариса, — её тон стал ядовито-спокойным, — не надо громких слов. Вы живёте в моей квартире, а я сделала так, как решила. Тебе никто ничего не должен.
— Никто? — я шагнула к ней ближе. — Мы с Димой платили кредиты, вкладывали свои деньги, чтобы эта дыра превратилась в дом. Это были наши силы, наш труд, наши надежды!
— Надежды? — она усмехнулась. — Милая, надежды — это не документ в Росреестре.
В этот момент я почувствовала, как во мне всё закипает. Хотелось схватить её за это бежевое пальто и вытолкать за дверь. Но я посмотрела на Диму — и остановилась. Он стоял, опустив голову, как мальчишка, которого поймали на вранье.
— Скажи хоть что-то, — прошептала я.
— Ларис, ну… она же мама, — выдавил он.
Я в этот момент поняла, что мне страшнее всего не потерять квартиру. Страшнее — потерять веру в мужа.
— Знаешь что, — я повернулась к свекрови, — живите в своей «по совести» сами. Но если вы думаете, что я вот так просто смирюсь, то ошибаетесь.
Она улыбнулась. Та улыбка, от которой мурашки по коже.
— Попробуй, — бросила она и ушла в свою комнату.
А мы остались. Трое взрослых людей в новой кухне, которая вдруг показалась мне кладбищем моих надежд.
Катя, наша пятилетняя дочка, выглянула из комнаты и тихо спросила:
— Мам, мы теперь не будем тут жить?
Я прикусила губу, чтобы не расплакаться, и наклонилась к ней.
— Мы будем жить, солнышко. Только не знаю, сколько нас ещё будут считать гостями в нашем же доме.
И внутри у меня что-то щёлкнуло. Я поняла: если я сейчас не встану и не начну бороться, то потом уже будет поздно.
Я думала, что дно уже пробито, но оказалось — там есть подвал, ещё и с подвалом внизу.
На следующий день после «сенсации» от Галины Петровны я проснулась от звука дрели. Светка. Та самая «бедная сиротка», на которую свекровь переписала квартиру, уже хозяйничала в нашей ванной.
— Здрасьте, — весело сказала она, когда я вылетела в халате в коридор. — Мне Галина Петровна ключи дала. Я тут пару полочек повешу.
— В нашей ванной? — я приподняла бровь. — Ты серьёзно?
— Ну, как в вашей… — Светка хихикнула, держа дрель как автомат. — Документы-то теперь на мне.
В этот момент во мне включился режим «злая домохозяйка против рейдера».
— Так, дрель на пол, ручки за спину, и быстро из моей квартиры, — сказала я таким тоном, что даже наш кот под диваном перестал мурлыкать.
— Лариса, ну что вы начинаете, — из спальни вышла Галина Петровна, как всегда в идеально выглаженном халате. — Девочка просто хотела порядок навести.
— А может, я ещё пирсинг сделаю в потолке, раз уж хозяйка я теперь? — парировала я, глядя на Светку.
Та замялась и поставила дрель на табуретку.
— Мам, ну прекрати, — вбежал Дима, натягивая футболку. — Лариса, не ори, соседи проснутся.
— Ага, пусть лучше они спят, пока у нас квартиры под носом переписывают! — я почувствовала, что голос снова срывается. — Дим, очнись! Мы всё потеряли, а твоя мать ещё и цирк устроила!
— Лариса, тише! — Дима схватил меня за руку. — Соседи услышат.
— Отлично! Пусть услышат, — вырвалась я. — Может, хоть они подтвердят потом в суде, что вы нас как липку обобрали!
— Суд? — с ироничной усмешкой переспросила Галина Петровна. — Ты думаешь, у тебя есть шанс?
— У меня есть факты, — я шагнула ближе. — У нас все чеки за ремонт. У нас свидетели, что вы обещали переписать квартиру.
— Свидетели? — свекровь прищурилась. — Кто? Ваши подружки?
И тут дверь приоткрылась, и в коридор выглянула тётя Нина, соседка снизу. Вечно с бигуди на голове и в халате с ромашками.
— Я всё слышу, — сказала она, — и всё видела, как вы обещали. Лариска права.
Я едва не расплакалась от облегчения.
— Спасибо, тётя Нин. Вы будете нашим свидетелем?
— А куда я денусь, — буркнула она. — Я же тут живу, стены тонкие, ваши скандалы слышно лучше, чем телевизор.
— Вот и отлично, — я посмотрела на свекровь. — Так что суд будет. И вы ответите.
Галина Петровна на секунду потеряла самообладание. В её глазах мелькнуло то самое — страх. Но тут же она натянула улыбку.
— Смешная ты, Лариса. Думаешь, суд — это про справедливость? Суд — это про бумажки и связи.
— А у нас бумажки есть, — не отступала я. — А вот связи… посмотрим.
Вечером мы с Димой сидели на кухне. Он курил, хотя клялся бросить ещё два года назад.
— Ларис, — сказал он тихо, — может, не будем судиться?
— Не будем?! — я чуть не опрокинула кружку. — Мы вложили сюда всё! У нас дочь! Ты что, совсем…
— Я просто не хочу войны с мамой, — он потупился.
— А я не хочу жить в подвале! — резко ответила я. — Ты понимаешь, что если мы промолчим, то мы для неё никто?
— Но она же мать… — пробормотал он.
Я закатила глаза.
— О, началось. Знаешь, как это называется? «Мама сказала — значит истина». А ты кто? Мужчина или вечный сынок на побегушках?
Он ударил кулаком по столу так, что Катя в соседней комнате вскрикнула.
— Лариса! Хватит! Ты не понимаешь! Я между вами как между молотом и наковальней!
— Ага, только молот — это твоя мать, а наковальня — я. Вот и смотри, кто из нас расколется первым.
Мы замолчали. Я впервые за долгое время поняла, что мы уже не пара, а два врага в одной квартире.
Судебная история закрутилась быстро. Я собрала чеки, нашла пару соседей, которые слышали разговоры свекрови про «передачу квартиры детям». Даже сантехник подтвердил, что ремонт мы оплачивали сами.
На первом заседании Галина Петровна выглядела как икона благочестия. В строгом костюме, с папкой бумаг, рядом — Светка, вся в белом, как будто на свадьбу пришла.
— Уважаемый суд, — сказала свекровь сладким голосом, — я лишь помогла бедной девушке. А эта невестка… она просто хочет нажиться.
— Нажиться?! — я вскочила. — Это вы нас обобрали, как липку!
— Тише, — шикнул на меня судья.
Дима сидел сбоку, ссутулившись, и молчал. Как будто его вообще не касалось, что мы судимся за его будущее.
Когда соседка Нина вышла свидетелем, зал оживился.
— Я лично слышала, как Галина Петровна говорила: «Дима с Ларисой будут жить тут, это их квартира». У меня уши не картонные, — громко заявила она.
Судья посмотрел на свекровь. Та заморгала, как будто ей в глаза светанули фонарём.
После заседания мы вышли в коридор. Я кипела.
— Ну как тебе, Дим? Видел? У нас есть шанс!
Он посмотрел на меня, как будто я говорила на китайском.
— Ларис, я не знаю… Может, оно того не стоит.
— Не стоит? — я почувствовала, как меня трясёт. — Дим, если ты сейчас не со мной, то ты против меня.
— Я просто не могу выбирать между тобой и мамой… — пробормотал он.
Я посмотрела ему в глаза и сказала тихо, но так, что он вздрогнул:
— А я уже выбрала.
И впервые за всё время я почувствовала странное — не страх, не отчаяние, а силу. Как будто я выхожу из тени.
***
Суд длился три месяца. За это время я состарилась на десять лет, похудела на семь килограммов и научилась спать по три часа в сутки. А Галина Петровна, наоборот, только расцвела: в суд приходила, как на подиум, с ухмылкой, словно уверена, что её власть непоколебима.
Дима всё время был «где-то рядом», но не со мной. На заседаниях сидел тихо, глаза в пол. Дома говорил только про работу, как будто у нас не рушится жизнь, а просто очередной бытовой спор.
В тот день зал суда был полон. Судья зачитал решение:
— Суд постановил… обязать Галину Петровну выплатить компенсацию в размере стоимости произведённого ремонта. Право собственности на квартиру остаётся за Светланой.
У меня подкосились ноги. Да, мы хоть что-то отсудили, но квартиру — мы потеряли. Всё, ради чего мы жили эти годы, рухнуло.
Я посмотрела на Диму. Он сидел, как будто каменный. Ни радости, ни горя, ни злости. Только пустота.
— Ты доволен? — спросила я у него шёпотом.
— Ларис, ну… хоть деньги вернули, — промямлил он.
Я чуть не рассмеялась.
— Деньги? Ты серьёзно? Мы потеряли дом. Мы потеряли семью. А ты радуешься копейкам?
— Лариса, перестань… — он отмахнулся.
— Нет, Дим, это ты перестань. Перестань быть маминым мальчиком и начни быть мужиком. Хотя знаешь что? Поздно.
Я развернулась и вышла из зала.
Вечером мы собрались дома — в уже не нашем доме. Светка носилась по комнатам, примеряя новые занавески. Галина Петровна стояла у окна и смотрела на улицу.
— Лариса, — сказала она ледяным тоном, — суд всё решил. Ты проиграла.
— Нет, Галина Петровна, — я подошла к ней вплотную. — Проиграли вы.
— Ах, да? — усмехнулась она.
— Да. Потому что я уйду отсюда с дочкой. Я начну жизнь заново. А вы останетесь тут с чужими людьми, без семьи, без внуков, без уважения.
Она дернулась, как будто я ударила её.
Дима вышел из кухни.
— Ларис, не уходи… — сказал он тихо.
Я посмотрела на него. На этого мужчину, которого я когда-то любила так сильно, что была готова за ним хоть в Сибирь. И поняла — он уже не тот.
— Ты сделал свой выбор. Теперь мой, — ответила я.
Я взяла Катю за руку и пошла к двери.
— Мам, — тихо спросила дочка, — мы больше сюда не вернёмся?
— Нет, солнышко. Мы идём домой. Наш новый дом.
И впервые за всё это время я улыбнулась.
Через месяц я сняла небольшую двушку на окраине. Да, без «каменной столешницы» и без маминых обещаний. Но зато там никто не мог вырвать у меня почву из-под ног.
А Галина Петровна осталась одна. Светка съехала к своему очередному «спонсору», Дима то ли жил у матери, то ли пил в одиночестве — мне уже было всё равно.
Зато у меня была Катя. И моя новая жизнь.
Без лжи. Без предательства. Без обещаний, которые стоят дешевле старых обоев.
Конец.
Если вам понравился этот рассказ — обязательно подпишитесь, чтобы не пропустить новые душевные рассказы, и обязательно оставьте комментарий — всегда интересно узнать ваше мнение!