Вопрос об авторстве Конька-Горбунка возник сравнительно недавно - в начале 1990-х известный публицист Александр Лацис опубликовал статью, поведавшую всему миру, что сказку написал вовсе не Петр Ершов, а наше все - Александр Сергеевич Пушкин, решивший мистифицировать читателей, преследуя свои далеко идущие цели. По странному стечению обстоятельств предыдущие полторы сотни лет никому подобные мысли в голову не приходили, но начавшиеся в нашей стране в означенные годы преобразования породили спрос на подобные сенсации, и последние не замедлили появиться.
Замечу также, что о мистификациях и тайнах великого поэта у Лациса эта статья не единственная, его перу принадлежит история о неизвестном доселе правнуке Пушкина Л. Д. Трoцкoм, он же полагает, что и пресловутый анонимный пасквиль Александр Сергеевич написал себе сам, замаскировав таким образом под дуэль самоубийство.
Идеи Лациса нашли понимание и поддержку у еще одного публициста, В. Козаровецкого, автора труда "Литературная мистификация как самостоятельный вид искусства" и ряда других не менее интересных работ, среди которых нельзя не упомянуть оспаривающие авторство "12-ти стульев" и "Золотого теленка". Здесь однако тоже не будучи первооткрывателем, он глубоко исследует тему и приходит к не терпящему возражений выводу – оба романа принадлежат перу Михаила Булгакова.
У обоих публицистов в вопросе авторства "Конька-Горбунка" нашлось немало сторонников и последователей, споря с ними на разных интернет-площадках, легко привлечь внимание большой аудитории – страсти среди поддерживающих полярные точки зрения разгораются нешуточные. Но в этой статье я не ставлю себе цель развернуть еще одну дискуссию и показать несостоятельность всех аргументов противников. Моя задача немного скромнее. Дело в том, что среди тех, кто внес лепту в развитие и распространение "нового подхода к вопросу об авторстве", есть два имени, к которым я отношусь с большим уважением, и пройти мимо их работы, посвященной этой теме, я просто не посчитал возможным.
Речь идет о Л. Л. и Р. Ф. Касаткиных, авторах многих книг и учебных пособий по русскому языку, среди которых – капитальное издание «Большой орфоэпический словарь русского языка. Литературное произношение и ударение начала XXI века: норма и её варианты». В сборнике, посвященном памяти И. А. Мельчука, они же опубликовали статью «Псковские диалектизмы в сказке "Конёк-горбунок" как свидетельство авторства А. С. Пушкина». Ее я и собираюсь разобрать здесь подробно и выяснить, достаточно ли в ней оснований для доказательства утверждаемого авторами вывода.
Их статья начинается с краткой биографической справки о П. П. Ершове (1815-1869), где говорится, что прожив большую часть жизни в Тобольске (за исключением пяти лет в Петербурге, с 1831-го по 1836-й) и будучи носителем тобольского диалекта Северо-восточной диалектной зоны, он не мог быть автором первого издания "Конька-Горбунка", многие слова и выражения которого принадлежат псковскому диалекту Северо-Западной диалектной зоны. А вот А. С. Пушкин, напротив, свободно владел всеми диалектами, и кому как не ему было писать знаменитую сказку?
Попробуем с этим разобраться. Петр Ершов действительно родился в деревне Безруково, близ г. Ишима Тобольской губернии, и в первые годы своей жизни переезжал с места на место, следуя за назначениями отца-чиновника: Петропавловск, Омск, Березово, Тобольск... Как пишут Касаткины, "тобольский диалект... сложился в результате переселения сюда крестьян из Вологодской, Вятской и Пермской губерний". Всё без сомнения так, но значит ли это, что будущий писатель общался исключительно с крестьянами и пополнить свой словарный запас ему было больше неоткуда?
Круг знакомых семьи Ершова представляется нам значительно более широким. В него входили переселенцы из самых разных городов Российской империи, немало жило в Тобольске и тех, кто когда-то составлял цвет столичного общества (тут можно вспомнить и о декабристах). К примеру, братья Ершовы учились в Тобольской гимназии, где учителя, включая директора И. П. Менделеева, отнюдь не являлись носителями местного диалекта. Огромную роль в формировании литературного языка Ершова сыграли книги и гимназические учебники, прочитанные им в юные годы. Следы сибирской речи в них вряд ли можно найти, что конечно же не означает незнание Ершовым местных говоров, а скорее говорит о его владении всей палитрой родного языка.
Не будем забывать, что приехав поступать в Петербургский университет (1831), Ершов был достаточно молод и имел все основания освоить особенности речи столичных жителей. А вот насколько ему это удалось мы сможем судить, разбирая по пунктам статью Касаткиных. В ней проводится сравнение первого издания сказки, принадлежащего, по мнению авторов, перу Пушкина, с четвертым, исправления в которое внес уже Ершов.
Будем считать, что в начале приведены аргументы, показавшиеся авторам наиболее убедительными, поэтому и мы больше внимания уделим замечаниям под первыми номерами:
В первом и последнем примерах у авторов уверенности нет, мы же посмотрим, какие акцентные парадигмы предпочитал Пушкин во всех приведенных выше словах. Прибегнув к помощи Корпуса русского языка, определим сколько раз в своих произведениях их использовал Александр Сергеевич в заданной форме с фиксированным ударением. Получается следующая картина:
воду (17/0), доску (2/0), землю (22/1), избу (4/1), ногу (3/0), реку (0/4), руку (66/0), спину (1/0), цену (6/0), борону (0/0), голову (26/1), полосу (1/0), сторону (4/0)
[В скобках после каждого слова указано количество их использований с ударением на первый слог, а через / – на последний]
Легко убедиться, что в подавляющем большинстве случаев ударение приходится на первый слог, примеры же, где эта закономерность не соблюдается, рассмотрим отдельно, к псковскому диалекту они вряд ли имеют отношение:
- Ударение в сочетании (мать) сыра́ земля не переносится именно из-за связки между словами, иногда они пишутся через дефис.
Грянулась медведиха о сыру землю,
А мужик-то ей брюхо порол (Сказка о медведихе, 1830)
- Единственный пример с избой - плод совместного творчества Пушкина и Языкова, пародировавших "Апологи" Ивана Дмитриева, утверждать здесь влияние псковского диалекта достаточно сложно. Во всех остальных, хорошо известных нам случаях, ударение всегда на первом слоге: "прибежали в и́збу дети", "И́збу просит сварливая баба" (Сказка о рыбаке и рыбке) и др.
Одна свеча избу́ лишь слабо освещала
(Пушкин, Языков "Справедливость пословицы...", 1826)
При этом интересно, как авторы статьи могли бы объяснить тот факт, что в 4-м издании есть строка, которой нет в 1-м, и она при этом соответствует псковскому диалекту?
Братья двери отворили.
Дурака в избу́ впустили
Не обратить на это внимания они не могли, т. к. до этого было "караульного впустили" (о замене караульного на караульщика см. ч II). Пушкин сделать это исправление уже не мог. Не приезжал ли кто-то из Пскова помогать Ершову править сказку? Хотя, это вряд ли. С. П. Обнорский, на которого ссылаются авторы статьи, относит вариант избу́ лишь к двум областям, одна из которых - Нижнеудинская, другая - Мещовская.
- Случай с рекой - особый, большинство поэтов того времени предпочитали ударение на последний слог. В том, что Ершов мог написать именно так, нет никаких сомнений, как доказательство привожу цитату из его поэмы "Сибирский казак" (1834):
Вот река. Чрез реку́!
На могучем скаку
Он сплотил берега над пучиной
И это неудивительно. Обнорский относит этот вариант к диалектам совсем не псковским: [Тобол. г. и у., Ишим, Кург., Тар., Нижнеуд.]
- С полосой и спиной у Пушкина все тоже достаточно ясно:
До̀ светла всё у него пля̀шет,
Ло̀шадь запря̀жет, по̀лосу вспа̀шет,
Пѐчь зато̀пит, всё загото̀вит, заку̀пит,
Яѝчко испечѐт да са̀м и облу̀пит. (Сказка о попе и работнике его Балде)
Смотри, как все пред ним смиренно спи́ну клонят;
(Лицинию, 1815-1825)
- Единственный пример, который может вызвать вопросы, связан с головой, но тут нет полной ясности в том, на какой слог падает ударение, ритм произведения не слишком строгий, в исследуемой строке он может быть и нарушен:
Тут враги на него наскочили,
Отрубили голову Радивою
(Битва у Зеницы-Великой, 1934)
Но даже если так, то это вряд ли может что-то решить. Обнорский в своей классификации относит этот вариант к диалектам десятка регионов, среди которых нет псковского.
Как мог Ершов не знать этой формы, если ее использовали практически все известные литераторы того времени? От Кантемира и Ломоносова до Радищева, Фонвизина, Гнедича, Жуковского и Батюшкова. Ломоносов использует ее в "Письме о правилах российского стихотворства", а в поэме "Петр Великий" у него есть даже вариант без второго "о" - обшед, как и в "Коньке-Горбунке":
Он, оком и умом вокруг места обшед,
Избранные полки к Ореховцу ведет (1760-1761)
Пушкин вариант без второго "о" не употребляет вообще, а вот у Ершова он есть:
И много обшел я роскошных садов,
Но сердце ее не встречало;
И много я видел прелестных цветов,
Но сердце упорно молчало. (Первая любовь, 1835)
Форма два (три) дни не столько "огородная", сколько устаревшая, используемая также в поэтической речи, и звучащая немного возвышенно. Возможно, Ершов почувствовал в ней излишнюю торжественность для своего персонажа, а потому заменил ее на более привычную. О том, что он чего-то не заметил, долгие годы работая над исправлениями, говорить не приходится. Другая причина замены могла быть в том, что форма эта, будучи основной в 18-м веке и существовавшая на равных в начале 19-го, во второй его половине вытесняется современной. Ее часто можно встретить у Гоголя, Некрасова, Герцена и десятков других авторов. Возможно, Ершов хотел сделать речь Ивана проще и понятней современному читателю. В поэме "Сузге" (1837) похожим образом склоняется полдень:
Не в полудни, не в полночи
Крик орла в выси раздался
Ершов, как и Пушкин свободно пользуется двумя вариантами ударения безо всякой оглядки на кого бы то ни было:
Что нам ну́жды? Мы содвинем
Круг веселый пред камином
И пред радостным огнем
Песнь залетную споем; (Зимний вечер, 1839)
Мне похвал ничьих не надо;
Слышат, нет ли – что нужды́?
Сами песни мне награда
За веселые труды. (Песня птички, 1840)
Можно только поражаться "прозорливости" Козаровецкого. Ну надо же, восстановил исконную строку! Интересно, что цензору могло не понравиться в "говорит ему конек", что он велел исправить?
Слово "кит" достаточно редкое для того времени и вряд ли его можно относить к упомянутой в статье акцентной парадигме. В литературе оно встречается с различными ударениями во многих падежах, что говорит скорее о том, что литературная норма еще не устоялась:
Древле воздвигли, чтоб он от огромного ки́та спасался,
Если ужасный за ним устремлялся от берега в поле (Гнедич, Илиада, 1829)
Иной, с трезубчатым жезлом,
На ки́те впереди верхом,
(Богданович, Душенька, 1775-1782)
А росту у слона хотел прибавить
Но нечто слон в ките́ нашел поправить
(Хвостов, Юпитер и звери, 1802)
Приметя
Рыцаря, Струй взбесился, топнул ногой, кувыркнулся
В волны и быстро уплыл, раздувшись от ярости ки́том
(Жуковский, Ундина, 1836)
To в земле червячком обитает,
То плывет в океане кито́м,
(Д. Д. Ахшарумов, «День за днем все идет да идет…»,1849)
Все же Обнорский не столь категоричен. Он говорит об использовании некоторых слов в сибирских регионах в этой форме: вороты, веслы, коленцы... Про остальные же не пишет, что не употребляются вообще, а лишь что (за исключением семейских говоров Верхнеудинского уезда, по происхождению южновеликорусских) используются редко.
В любом случае нет оснований говорить, что Ершов не знал этих форм и они были для него чужими. В написанном в 1834 году стихотворении "Молодой орел" он подобным способом образует множественное число слова край:
Скоро ль, скоро ль я оставлю
Чужеземные краи?
Скоро ль, скоро ль я расправлю
Крылья мочные мои?
Говоря о необычных формах множественного числа, нельзя не отметить и употребление Ершовым в сказке слова дворяна. Оно используется семь раз, тогда как дворяне лишь один. У Пушкина нигде такой формы не встречается, везде только дворяне.
И посыльные дворяна
Побежали по Ивана
И Пушкин, и Ершов знали все формы родительного падежа и использовали их по необходимости. В 4-м издании исправлены не только местоимения, но и целые фразы, немного изменен смысл, вряд ли это делалось оттого что автору были чужды какие-то формы. У него можно найти и другое сочетание, еще более редкое - для ней. Пушкин его вообще не использовал, а у Ершова мы читаем в стихотворении "Друзьям" (1839):
Для ней лишь жизнь моя горела
И стих звучал в груди моей
Не для нее святая сила
Мне пламень в сердце заключила,
Нет, не поймет меня она!
Не жар в груди у ней - могила
Исправление связано в первую очередь не со "странно" звучащим местоимением, а с иной подачей речи царя - о себе во множественном числе, и с изменением собственника добра, в первом варианте его имел Иван, а во втором оно изначально - наше царское. Пушкин в своих произведениях эти формы не использует (хотя, казалось бы, мог – для придания речи персонажей особого звучания).
Такую форму повелительного наклонения можно встретить у многих авторов, она не является достоянием одного региона. Ее использовали Ломоносов, Державин, Жуковский, Языков, Кольцов, ее можно найти и у Гоголя в "Тарасе Бульбе". Это просто старый вариант, ставший со временем просторечным. Ершов убирает не слово, а весь эпизод, посчитав его лишним. У Пушкина таких слов нет. Все помним, что в похожей ситуации у него иначе: Купайте; кормите отборным зерном; Водой ключевою поите (Песнь о Вещем Олеге).
Место движения в творительном падеже в литературе встречается настолько часто, что говорить о его принадлежности к какому-то одному диалекту было бы неверным. У Ершова есть примеры, вот один из них:
Вот он идет путем-дорогой, раздумывая о том, кабы где на клад набресть (Осенние вечера, 1850-1856)
Относить выражения типа под столицу (город, стены и т. п.) к одной диалектной зоне так же вряд ли возможно. Как и полагать, что Ершов не знал разницы между прежним и исправленным вариантами. Он достаточно часто использует подобные сочетания в своих произведениях:
Собирай свои дружины.
Будь спокоенl Я умею
Продержать их под стенами
Столько времени, сколь нужно (Сузге, 1837)
Вот это да! Ершов, оказывается, не знал слова армяк... Наверное за пять лет жизни в столице не сталкивался с извозчиками, для которых это была почти униформа. У некрасовского Вани не случайно армячок кучерский. Странно, что авторы, проверив употребление слова Пушкиным, не сделали этого для Ершова:
Смотритель. И подлинно так. К слову, Матвеевич. Прикажи крестьянам твоим надеть платье получше.
Староста. Уж не бойся, Иван Иванович. На всех новые армяки, так что твои сюртуки, да вот и я приоделся, как Соломон во славе
(Суворов и станционный смотритель, 1835)
Замена армяка на кафтан и удаление его в последней редакции, по всей видимости, связаны с тем, что Ершов захотел поменять одежду своего героя, ведь поступив к царю на службу, тот не мог быть одетым в старое ("Будешь в золоте ходить, в красно платье наряжаться").
Дело совсем не в неприемлемости сравнения глаз с ложками для Ершова. Сравнение глаз с посудой – тарелками, блюдцами, плошками – является
довольно характерным для описаний демонов не только у славян, но и у
других народов, в том числе, например, южной Сибири. А замена ложек на плошки вполне объяснима, плошки служили не только для еды, но и использовались для освещения. Примечательно, что в стихах Пушкина ложки не встречаются, а плошки есть:
Усеян плошками кругом,
Блестит великолепный дом
(Евгений Онегин, гл. I)
Ершов хочет показать, что глаза не только огромны, но и светятся. Можно вспомнить и поговорку У страха глаза, что плошки, а не видят ни крошки (у страха глаза велики).
На этом я заканчиваю первую часть статьи, она и так получилась довольно объемной. Вторая (заключительная), в которой мы рассмотрим оставшиеся аргументы Касаткиных против авторства Ершова, появится очень скоро.
Ваш Физик и Лирик