Поезд тронулся с Ярославского вокзала, увозя меня, Аню), из московской жары и суеты прямиком на север, к брату. Миша, мой младший брат, заканчивал училище в Архангельске, и сегодня был тот самый день — день его присяги. Вместе с волнением и гордостью за него меня охватывало любопытство. Архангельск… Каким он окажется? Суровым, холодным, как о нем часто пишут?
Уже за окном поплыли бескрайние зеленые массивы, сменившиеся ближе к концу пути бескрайними болотами и тощими, но стойкими соснами. А потом показалась вода — широкая, мощная, серая от облаков и бескрайняя, как море. Это была Северная Двина. Дух захватило от этого простора.
На перроне меня встретил уже почти незнакомый, подтянутый, серьезный Миша в форме. Его сдержанная улыбка говорила о многом — о волнении, о взрослении, о готовности к чему-то важному.
На следующее утро мы ехали на площадь, где должна была проходить церемония. Погода была самой что ни на есть архангельской. Воздух — холодный, свежий, обжигающе чистый, пахнущий речной водой и чем-то хвойным. Небо затянуло низкими серыми облаками, с которых периодически налетал колючий, пронизывающий ветер. Я куталась в шарф, но странное дело — этот холод не был неприятным. Он бодрил, делал краски ярче, а ощущения — острее. Солнце, пробивающееся сквозь рваную пелену туч, не грело, но светилось особым, северным, холодным светом, заливая белую набережную и кирпичные стены зданий.
Сама присяга оказалась невероятно торжественной и трогательной. Стройные ряды курсантов, четкие команды, дрожь в голосе Миши, когда он произносил ту самую клятву. У меня на глаза навернулись слезы, но от ветра они мгновенно высохли на щеках.
После официальной части у нас было время погулять. Миша, как опытный гид, повел меня по центру.
— Вот наш главный памятник, — сказал он, останавливаясь у монументального обелиска. — «Северу-победителю», или, как мы его зовем, «Трубящий ангел». Медная фигура на высоком постаменте, устремленная в небо, действительно напоминала ангела, трубящего славу этому суровому краю и его людям. Он символизировал победу над интервентами в 1918-1920 годах, и в его строгой форме чувствовалась вся сила и непокорность Севера.
Мы спустились на набережную, названную именем другого великана — Петра Первого. И вот он, Царь-реформатор, во весь рост, в мундире Преображенского полка, уверенно смотрит на свою верфь, на свою Северную Двину. У его ног лежали якоря и пушки. Стоя рядом с ним, я физически ощущала дух той эпохи, дух начинаний и упрямой воли, прорубившей «окно в Европу» именно здесь, в этих холодных широтах.
Но самым трогательным для меня стал неожиданный памятник — «Тюленю-спасителю».
Небольшой бронзовый зверек, устроившийся на гранитной глыбе, выглядел удивительно живым и грустным. Миша объяснил, что во время войны тюлений жир и мясо спасли от голода тысячи горожан. Это был памятник не только животному, но и памяти о тех страшных годах, о благодарности и скорби одновременно. Я не удержалась и потрогала его прохладный бронзовый бок — на счастье, как говорят местные.
А на следующий день мы поехали к Белому морю. Дорога заняла не так много времени. И вот оно… Необъятное, холодное, свинцово-серое. Неласковое и величественное. Мы стояли на каменистом берегу, а ветер, уже не городской, а настоящий морской, бил в лицо, наполняя легкие соленым, йодистым бризом. Он был полон голосов чаек и гулом прибоя, набегавшего на валуны, отполированные тысячелетиями. Я наклонилась и опустила руку в воду. Ледяной укол заставил вздрогнуть, но это был восторг! Я трогала Белое море! Тот самый легендарный Северный морской путь, «ворота в Арктику». Оно было неласковым, но бесконечно искренним в своей суровой красоте. Я представила поморские шхуны, уходящие в туманную даль, и поняла, что именно эта стойкость и породила характер местных людей.
Проголодались мы знатно. Миша повел меня в небольшую уютную столовую.
— Обязательно попробуй поморскую кухню, — сказал он с важным видом.
И я попробовала. Сначала — щи из свежей капусты, наваристые, такие, что пахли дымком и теплом. Потом — пирог-рыбник с треской, нежной, слоистой, в хрустящем тесте. Это было невероятно вкусно! А на десерт — морс из морошки, терпкий, кисло-сладкий, янтарного цвета. Его вкус стал для меня настоящим открытием, вкусом самого Севера.
Вечером, прощаясь с Мишей на вокзале, я уже не чувствовала беспокойства за него. Он был на своем месте. А я увозила с собой в Москву не только память о его счастливом лице, но и образ этого удивительного города: бронзу тюленя и меди Петра, вкус морошкового морса, соленый ветер Белого моря и ощущение чего-то большого, вечного и невероятно стойкого, что живет здесь, на русском Севере.
Мне безумно понравился Архангельск. И я точно знаю, что вернусь сюда снова.