Каждый исследователь семейной истории работает на границе человеческой памяти и забвения, и каждая находка постепенно отодвигает эту границу. Распутаешь очередную головоломку, радуешься победе — но недолго. Стоит примерить забвение на себя, как сразу берет оторопь.
Не стоит себя обнадеживать — однажды нас так же забудут, как забыли тех, кого мы сегодня ищем. Думать иначе по меньшей мере наивно. Каким будет темп жизни через 100-200 лет? Найдется ли там место истории рода? Глобализм пропитал всё насквозь, со школьной скамьи людей дезориентируют безнациональными установками «все давно перемешались», сбивают фокус «традиционными ценностями», понимание которых у каждого народа и в каждой семье своё. Единого вектора нет, государственная политика в области семейной памяти суетлива и нервозна, подвижек к лучшему мало.
Генеалогия в такой ситуации — хорошая терапия, своего рода акт экзистенциального панка. Мы ведь не просто ищем имена в старых бумагах — мы пытаемся бросить вызов самому времени, зная, что в конечном счёте забвение всё равно победит.
Можно пытаться придавать этому дополнительный смысл, создавая разного рода надстройки: национальные, религиозные и так далее. Я создаю, и мне становится лучше. Это придает делу объем. Моральный — в первую очередь.
Почему такая работа — это контркультура?
1. Это сопротивление глобалистскому «перемешиванию»
— Мир говорит: «Все мы — просто люди, границы стёрты, корни не важны».
— Мы отвечаем: «Нет. Вот имя. Вот деревня. Вот человеческая судьба».
2. Мы воскрешаем тех, кого время стёрло
Власти, войны, бюрократия превращали людей в статистику. Мы возвращаем их в историю.
3. Мы играем в долгую, зная, что всё равно проиграем
Уже через 50-100 лет наши находки могут снова кануть в небытие. Но сейчас мы сохраняем и структурируем их — просто потому что можем.
Я прекрасно осознаю, что после меня не останется никакой т.н. «вечной памяти», даже если эти слова напишут на могильной плите. Если бы «вечная память» существовала, то вся эта архивная возня была бы просто ненужной.
Но что-то заставляет возвращаться в читальный зал, что-то зовёт в родное село — пусть тебя там никто и не знает, и род твой не помнит, что-то заставляет приехать на место последнего боя прадеда, вернуться на могилу прабабушки, а на обратном пути остановить машину посреди поля и выйти из неё просто для того, чтобы молча постоять в тишине, смотря вдаль.
Любовь — бесконечный внутренний движитель.