Камера арестанта в Тобольской тюрьме производила гнетущее впечатление. Вытянутая, узкая, если бы не серые, словно не крашенные, а испачканные, стены Хлебцов бы решил, что его запихнули в гроб с боковой крышкой. Через маленькое решетчатое окошко напротив двери почти не проникал свет. Половина деревянного грубо сбитого стола скрывала плотная тень. И можно было лишь догадываться о том, какая утварь пряталась на столе за этой тенью: миска, ложка, может, кувшин, керосиновая лампа. Хлебцов задержал на столе взгляд, словно ему крайне важно было узнать, что там находилось, словно только ради это знания он и перепрыгнул по времени больше чем на сто лет назад и позволил заковать себя в кандалы.
Хриплый голос окликнул его и он наконец повернуть голову.
На ближней к окну деревянной койке — без постельного белья, без матрасов, привычных современному человеку — сидел арестант: голова побритая наполовину, серая под цвет стен роба, на голых ногах, спущенных вниз и едва достававших до пола, кандалы, как у Хлебцова, только цепями прикрепленные к стене.
— Явился, значит, — сказал человек и сузил глаза до мелких щелочек. — Знал, что она тебя пришлет. Ненасытная. Я ей стар стал и она выбрала кого помоложе, пошустрее. Но ты смотри, не отворачивайся — смотри, что тебя ждет, когда срок твой подойдет.
Хлебцов молчал. Сказать, казалось, было нечего. Вот сидит перед ним — человек, убивший его и немало других молодых сталкеров Припяти, как он, сидит в кандалах, заточенный в одной из самых суровых тюрем страны. Сколько леденящих душу историй ходило и ходит об этом адском месте: о бунтах, о массовых расстрелах, о безуспешных попытках побега, а о бесчеловечных условиях содержания заключенных писали даже в книгах. Люди сходили с ума, разрывали зубами кошек и крыс, шили из их шкуры себе шапки. Этот человек, смотрящий на него, не сойдет с ума, Хлебцов это знал, но и живым из Тобольской крытки он тоже не выйдет.
— Как же ты меня вычислил? — спросил арестант и Хлебцов заметил на его лице кривую улыбку. Арестант кивнул на свободную койку, стоящую дальше от окна, почти вплотную к отхожему месту. — Ты садись, в ногах правды не сыщешь. Раз пришел, давай поговорим. Ты расскажешь мне, я отвечу на твои вопросы. Или ты зачем пришел?
Не хотелось отвечать на его вопросы. Не заслуживал он объяснений. И Хлебцов не за разговорами явился. Думал убедиться, что как она и обещала, обидчик его наказан, сидит, отбывает срок, очищает совесть. Хотя на последнее он видел, что не стоит рассчитывать.
— Но ты молодец, что пришел, — арестант загремел кандалами, придвинулся к стене и откинулся на нее. — Я бы тоже на твоем месте пришел. Ты вообще парень смышленый, недооценил я тебя. Не думал, что поймешь. Особенно, когда она твоего капитана вконец забрала.
Хлебцову стала противна эта похвала и он с трудом переставляя ноги подошел ко второй койке и сел, чтобы не видеть лица своего сокамерника. Но арестант сказал правду: вычислить его оказалось совсем непросто. Не один месяц на это ушел.
На следующее утро после посиделок в Кадыкчане они собрались на долгий разговор и к вечеру разъехались каждый в свою сторону и каждый со своей задачей. Все согласились помочь с поиском владельца фальшивого портсигара, никто не отказался. Хотя многих боялись последствий, по лицам было видно.
Из рассказа Хлебцова они вытащили три подсказки. Первую неожиданно отыскал Хвост. Верно заметил: малец с юга, которого нашли в доме погибшим вместе с еще пятью сталкерами, не стал бы ехать в Припять один, раз был новичком. Хлебцов с капитаном, привыкшие бродить по заброшенкам в одиночестве, не подумали об этом. А Хвост с его страстью к компаниям логично, что предложил. Проверить версию взял на себя Хлебцов. Он легко мог сойти за капитана, если бы проявил чуть креатива и художественных способностей.
Парни, что помоложе, зеленые новички, как Хлебцов их называл, взялись выяснить об исчезновении Кордашова в Самаре. Вероятность отыскать его казалась почти нулевой, но Серый предложил не отказываться от этой линии поисков. Сказал тогда:
— Гляньте еще его биографию. Может, есть кто странный в семье, или среди друзей, или просто знакомых, среди коллег. Он же откуда-то взял эту статуэтку, если капитан прав — и он всего лишь обычный вор и с Припятью несвязан.
Раскручивать третью ниточку взялись ребята по-старше — опытные сталкеры. Их задача была изучить бывшего начальника припятьского участка, Туманова Станислава, и известного своей сомнительной репутации сталкера Корабельникова Германа. Туманов покрывал Корабельникова — об этом капитан намекал Хлебцову еще пару месяцев назад, когда он готовился поймать и допросить Кордашова. И раз капитан исчез на участке, который Туманов так жаждал оставить в себе, значит, он мог быть связан с его похищением, если не напрямую, то косвенно.
На том и порешали. В следующий раз встретились полным составом лишь спустя месяц на квартире капитана. Хлебцов заселился в нее на время, пока подменял капитана на посту в органах. Разных событий за это время успели произойти. Даже было одно громкое дело — Хлебцов устроил полицейскую облаву на банду Корабельникова. Жаль, главарь банды ушел. И, видимо, хотел прихватить с собой Туманова. Но договориться не сумел. Тело Туманова обнаружили на верхнем этаже дома, где банда устроила свой притон. На том ниточка оборвалась.
Не лучших результатов добился и Хлебников. Отыскать записи оказалось непросто: оригиналы ожидаемо были испорчены. Очевидно, Тумановым, но выяснить это уже вряд ли получилось бы. Хлебцову удалось найти чудом сохранившуюся копию у новенькой весьма симпатичной барышни, поступившей на службу лишь год назад и потому старательно выполнявшей все указания старших и порой даже сверх должного. Но информация пусть и оказалось любопытной, но к разгадке не приблизила.
Хлебцов озвучил найденное в архиве на новой встрече. Сопровождающий паренька с юга оказался мертв. Он пережил своего товарища всего на три недели, чуть больше. Правда, инициалы его имени и фамилии заинтриговывали: Иван Бортов — ИБ. Серый тогда сказал:
— А почему ты решил, что убийца должен быть живым? Он умер почти через месяц после вас.
Старшие сталкеры, кто его знал, подтвердили, что Иван баловался куревом и последний год одичал, вел себя странно, брался за одиночные экскурсии и люди, после этих экскурсий в Припяти больше не появлялись. Может, этот портсигар принадлежал вовсе не ему, а одному из клиентов. Бортов увидел свои инициалы и прикарманил вещицу. Почему нет? Если верить слухам, все его попутчики погибали — спросить с него никто уже не смог бы.
На этом вторая ниточка тоже оборвалась. И осталась та самая маловероятная. И она вроде тоже много информации не дала. Но много, оказалось, что и не надо. Кондрашова отыскать не смогли. Но зато отыскали иное. Один из зеленых мальчишек откопал странную вещь в биографии его семьи. Мать Кордашова умерла и была похоронена на одном из столичных кладбищ. А вот отец — он умер лишь по бумагам. Сгорел при пожаре. Но тело так и не удалось отыскать.
Очевидно, что Санек, когда говорил про отца, мог говорить про деда, если тот втайне ото всех много лет встречался с ним и заботился о нем. Но только никто ни подтвердить этого не мог, ни указать на человека. Санька с семнадцати лет жил самостоятельно, отдельно от матери. И его единственный близкий друг погиб вместе с ним.
Их поиски, казалось, снова зашли в тупик. И Хлебцов уже подумал о том, чтобы всех отпустить и собраться на свежую голову через пару дней. Но Серый его остановил. Он спросил:
— Скажи-ка мне такую вещь. Откуда санькин дед узнал, что ты тогда на Байконур собрался? Ты кому-то об этом рассказывал?
— Да, нет, — ответил Хлебцов. — Я, напротив, тогда старался никому на глаза не попасться и поэтому... — Он вдруг замолк
Его видел Ерш. Кирилл Ершов, вечный его конкурент по Припяти, они никогда не могли поделить между собой город и оттого враждовали и устраивали гадости при каждой возможности.
Собственно на том их расследование закончилось. Кирилл не сразу согласился рассказать правду, пытался торговаться, хотел продать информацию подороже. Но один из старших сталкеров его здорово припугнул Коробельниковым, который продолжал искать виновников полицейской облавы, и Кирилл признался. Сначала ему не поверили. Думали, что нарочно, чтобы потом ходить, правду продавать. А как поняли, что не врет Ерш, долго свыкались с мыслью. Деда Санька они знали все и все как один его уважали. И теперь проклинали все как один.
— Так она сама тебя нашла? — услышал Хлебцов голос с соседней койки. И заставил себя повернуться, встретиться глазами с человеком, которого в прошлом считал одним из самых учтивых и справедливых людей.
Николай Иванович, дед Санька, в молодости приобрел славу самого выдающегося сталкера Припяти, он знал город от и до и мог вывести из любой ловушки. Хлебцов теперь понимал почему. Десять лет назад Николай Иванович вышел на пенсию и начал приторговывать на закарпатском рынке бэушной электроникой и здесь тоже снискал известность и репутацию. Кто бы думал, что закончит он на нарах в Тобольской тюрьме.
— Нет, я сам ее нашел, — ответил Хлебцов и вдруг понял, что хотел бы спросить у этого человека, хотя слова давались ему с трудом: — Что же она такого тебе пообещала, Припять?... Что ты даже внука своего не пожалел? Мальчишка же еще...
Старик некрасиво улыбнулся. Прежде Хлебцову всегда нравилась его слегка неровная улыбка, но сейчас казалась безобразной.
— Саньку мне жаль, — сказал старик. — Смышленый был. Любил я его. Но ради дела он погиб, Сережа. Ради большого дела. И ты тоже виноват в его смерти. Не кори только меня. Если бы ты свой договор выполнял как положено, был бы Санька жив сейчас. Понимаешь?
Он посмотрел на Хлебцова из-под седых бровей. В Тобольске Николай Иванович сильно постарел и похудел и действительно превратился старика. Волосы, что остались, казались серыми, как стены камеры. Лицо осунулось, покрылось глубокими морщинами. Только глаза остались и улыбка прежними — но даже они прежними не воспринимались. На Хлебцова смотрел чужак. И вовсе не тот человек, которого он знал много лет. Не близкий человек его предал, а незнакомец. И потому не нужно было ему корить себя, что доверял такому и не смог вовремя распознать подлость. Он никогда не знал этого человека по-настоящему.
— Ради какого большого дела? — спросил Хлебцов уже тверже, без эмоций.
— Ради жизни целого города, — ответил старик. — Несколько человеческих душ ради целого погибшего города. Ты только подумай. Представь, как восстает город из руин. Как по тем пустым улицам, что ты знаешь, снова идут пешеходы, едут машины, как загораются неоновые вывески, со дворов доносятся детские крики, как открывают двери кафе и магазины. Все это снова живое. Жизнь, понимаешь, Сережа? Если бы ты не заупрямился, это все вернулось бы к жизни.
Хлебцов долго внимательно на него смотрел. Наконец сказал:
— Ты что не понимаешь, что она тебя обманула, дурака?
— Обманула, — согласился старик и погремел кандалами.
— Нет, не потому обманула, — сказал Хлебцов. — Она лишь со временем играть умеет. Дурачит нас своими аномалиями. Припять погибла в восемьдесят шестом и не нечисть ее убила, а мы люди. Нечисть выросла на месте мертвого города. Как она тебе вернет то, что ей не принадлежит?
— Ну, дурачит не дурачит, — с обидой возразил старик, — а ты вон за месяц собрал людей на тридцать лет вперед и все настоящие.
У Хлебцова холодный пот выступил на коже от этих слов. Дрожь пробежала. Как это на тридцать лет вперед? Он вспомнил молодых ребят в Припяти, что погибли только потому, что имели глупость с ним, Хлебцовым, связаться. И всем по двадцать лет, чуть больше. А его черный, третья личность, сколько наловил народа, пока тридцать лет по городу носился. И тоже молодого. Ведь Припять притягивала особенно молодежь. Это что ж, получалось, человек еще не родился, а его душа уже нечисти отдана благодаря его, Хлебцову, стараниям? Это ж как он мог на такое подписаться?
— Что? Осознал масштаб возможностей? — спросил старик. — Вижу, что осознал. И это хорошо. Потому что у меня к тебе предложение есть. Выгодное. Только выслушай сначала, — не позволил он себя перебить, — подумай, а потом ответ дашь.
— Нет, — отрезал Хлебцов.
— Нет, нет, не спеши ты неткать, — повысил старик голос. — Она ведь тебя не отпустила, нечисть Припяти? Меня на блюдечке в подарок преподнесла, чтобы задобрить, чтобы ты вернулся к ней через десять лет и не капризничал слишком. А свободу дарить не собирается. И в договоре твоем ничего о свободе не сказано. Вечность тебе ей служить. Понимаешь, Сережа? Вечность. А я тебе свободу предложить хочу. Настоящую.
Хлебцов молчал, смотрел на старика. Слова били точно в цель. Но можно ли было им верить? Можно ли доверять предателю? Но старик говорил о свободе — а Хлебцов больше всего на свете мечтал о ней. Старик продолжил:
— Сплоховал я тогда, понимаешь. Думал, нечисть припугнуть, чтобы она меня со счетов не сбрасывала, раз тебя получила. И глупость сделал. Но... — он остановился, поднял указательный палец вверх, — подика свою статуэтку в кувшин с водой брось, чтобы она нас не подслушала. И я тебе все расскажу. Как на духу расскажу.
Хлебцов потом долго вспоминал рассказ старика. Старик тогда признался: "Я тебя нарочно на ту улицу отправил. Мне нужны были такие, как ты: бойкие, смышленые, честолюбивые. И ты подошел. И на условия сразу согласился. А тот парень, что был до тебя, никуда был негоден. И те, что были до него. Они всего сто человек за десять лет мне привели. А ты за месяц дал в десять раз больше. У тебя талант, Сережа. С таким талантом мир можно к ногам положить. Я того Ивана убрал с твоей дороги. Кораблева попросил. А начальник прежний по моей же просьбе его в нужное место положил и потом подсказал твоему же капитану, как правильно по бумажкам провести. Вот так было дело. Остальное ты и так знаешь. Илью Кондрашова я забрал. Как был дураком, так и остался — и к делу этому непричастен. Твой капитан сам в тот район себя отправил — сам подписался на беду. Ну а ты за ним. Нечисть вам дар хотела преподнести, десять лет обещанных отдать — а вы задурили. И я после вас задурил: в шантажисты подался... Но я что хочу тебе предложить, Сережа — помнишь тот датчик, что ты на Байконуре оставил? Так вот — я нашел еще один и нечисть о нем не знает. Скажу тебе, где он, если ты меня с собой назад заберешь. С твоим талантом и этим датчиком мы нечисть быстро к ноге приучим. Собачкой перед нами бегать будет. Все для нас сделает. И свободу тебе вернет. И мне город отдаст."
Старик рассказывал и пристально смотрел на Хлебцова, словно гипнотизировал, а потом как сорвался с места, как метнулся к кувшину. Хлебцов рванул за ним. Кувшин на пол, вдребезги, статуэтка под койку. Они схватились ни на жизнь, а насмерть. Катались по полу, раздавали тумаки, пинки. Заламывали руки, выдавливали глаза. Кто знает, чем бы закончилась эта схватка, если бы не подоспели охранники.
Говорил ли старик правду о датчике или врал? Задабривал обещаниями о свободе, чтобы себе свободу выкрасть? Две недели в карцере не помогли отыскать ответ. Да и после тоже. На следующий день после карцера Хлебцов стоял на тюремном дворе, подняв голову высоко к небу, слушал сквозь шум тюрьмы, как поет ветер, чувствовал, как холодное октябрьское солнце касается его кожи, измученной двумя неделями темноты, и снова думал о том разговоре.
Старик, конечно, мог врать о датчике, но в одном он был прав: Припятьская нечисть не собиралась отпускать Хлебцова. А капитан, напротив, был не прав и она не скрывалась от них, это они не понимали, как правильно к ней обратиться. Они были как кроты — не видели очевидного. Хлебцову пришлось вернуться в тот жуткий дом на окраине города, чтобы это понять.
После почти трех бесплодных поисков старика по всей столице, по Припяти и еще куче других городов, ноги сами привели Хлебцова в тот дом на окраине, откуда начались его злоключения. За все время он ни разу сюда не возвращался, не смел, но теперь — теперь кроме этого дома у него не осталось ни одной зацепки. Он пересилил себя и вошел.
Здесь все было иначе. То и понятно: его никто не ждал. Кровать стояла с продавленным и порванным матрасом, на полках скопилась пыль, никакого запаха, никаких часов с кукушкой. И только на столике, где он в прошлом забрал статуэтки, остались два тонких следа, где пыль осела меньше. Хлебцов как увидел эти следы — побледнел, бросился обыскивать комнату за комнатой, перевернул дом сверху донизу. "Две, — крутилось в голове, — две статуэтки". Вторую статуэтку по иронии судьбы он отыскал в вещах старика. Так с нечистью и свиделся. И она приняла его. Как прежде, навела тумана, обволокла запахами нафталина, утянула невидимыми нитями по рукам и ногам, но выслушала. Правда, договор разорвать не согласилась. Отдала в подарок старика, вернула Хлебцову его третью личность — и сказала, хотя больше предостерегла: я слово свое держу. Как обещано, десять лет твои. Но и ты свое держи. А не сдержишь: я тебя с любого расстояния в километрах или часах отыщу. На том их свидание и закончилось. И он очнулся уже в Тобольске в 1918 году.
Хлебцов почувствовал на себя взгляд и обернулся. С другой стороны двора за ним следил старик, смотрел внимательно, словно пытался продавить взглядом. Хлебцову даже показалось, что он беззвучно произнес: подумай, не спеши, подумай.
А что тут было думать: там в двадцать пятом году жили его друзья, его знакомые, пусть бывшая, но жена — и часть его еще любила эту женщину и тогда в Хорвинской больнице умерла за эту любовь, потому что не желала прожить следующие десять лет в разлуке с ней. Врал старик или нет — если бы он вернулся, он бы не отказался от своего города. А город потребовал бы плату за свое возвращение. Не одну, так другую. Ничто живое не дается бесплатно. Так как мертвое согласится бесплатно воскреснуть.
Хлебцов вытащил спрятанную в робе статуэтку, покрутил в руках, посмотрел на слегка потертую фигурку, мастерски выпиленную из камня, поднял повыше, замахнулся и бросил в тюремную стену. Видел, как она рассыпалась на мелкие осколки, кажется, слышал хриплый крик старика, и почти сразу почувствовал, как его схватили за руки и потащили прочь.
Он не пожалеет. А она пусть попробует вытащить его из прошлого, где до ее рождения остается почти семьдесят лет.
***
19 октября 1918 года в Тобольской тюрьме произошло восстание политических заключенных. Среди шестерых погибших значились под чужими именами Кондрашов Николай Иванович и Хлебцов Сергей Юрьевич. В суматохе старик напал на парня и нанес десять ножевых ранений, а спустя месяц сам погиб в карцере.
#Сталкер_ТЛ_П7