1. Парадоксализм существования философии во времени имеет несколько составляющих.
2. Философия толкует о вечном, а философ и его речи существуют и даже протяжны во времени так существенно, что философ за время своей жизни может несколько раз поменять свои суждения об одном и том же предмете. Выходит, и вечное — не вечное, и речь о вечном стирается в пыль и требует поновления в новых движениях языка?
3. Существование во времени полагает некую историю, то есть ряд необратимых изменений при сохранении единства изменяющегося предмета. Единство предмета необходимо, ибо если в процессе изменений лес превращается в спички, которые потом возвращаются в родную лесосеку и дожигают не сведённые ещё рубкой деревья, так что лес натурально перестаёт существовать, то это не история одного предмета, леса, лес перестаёт существовать и тем самым теряет свою историю уже на стадии рубки и использования древесины на спички. Максимум историчности во всех этих процессах можно найти, лишь сменив предмет, который движется во времени и история которого рассматривается: эти процессы умещаются внутри единого предмета — хозяйственной деятельности человека, она неизменно остаётся самой собой при всех свершающихся с ней изменений и при всех свершаемых ею изменений предметов, попадающих в сферу её внимания.
Философы и их творения подобны лесам, спичкам, лесным пожарам. Как леса, спички и лесные пожары не имеют общей истории, это три разных предмета, так и философы отчётливо дистанцируются друг от друга, даже если они говорят о связях с прежде жившими философами, которые, по мнению нынешних, выступали их предтечами или же принципиальными противниками, в отторжении и критике которых формировалась философия ныне живущего герольда или простого глашатая вечности. Но раз так, то всемирной истории философии, философии всех веков и всех народов, быть не может принципиально: предмет всемирной истории философии распадается на множество философов с их отдельными философиями, и на этом песке мысли и из этого песка идей не построить замок ни величественный, ни скромный. Песчинки не склеиваются, сколько ни добавляй воды в пухлое руководство или многотомный курс всемирной истории философии.
4. И тем не менее, как уверяют люди, съевшие не одну собаку вместе с шерстью в постижении философии, нет лучшего метода обучения философии, нежели знакомство с оригинальными трудами философов, то есть знакомство с философией так, как она развёртывалась во времени и представляла собой ряд памятников мысли, сработанных отдельными философами.
Фактически это работа историка с сохранившимися от прошлого документами, и последовательность их проявления во времени может быть выявлена и зафиксирована, как и обучающее знакомство с ними может свершаться в этой же временной последовательности. И тем не менее, если философия — это записки о вечности из времени, то это будет, конечно, историческое, то есть хронологически последовательное, знакомство, но знакомство с ликами вечности, каждый из которых целен, самоценен и во избежание искажений не допускает перекрытия себя иными ликами, то есть не попадает с ними в одну историю, а главное — не меняется, остаётся одним и тем же и в вечности, и во времени.
5. Именно потому, что каждый философ, каждая философия, каждый лик вечности уникальны, они не устаревают, не истираются жерновами мира во времени. Они вечно юны. Или вечно стары. Смотря какой философ. Смотря какая философия. Смотря какой лик вечности. Сохраняя своей уникальностью подобие лесам, спичкам, лесным пожарам, творения философов отличны от этих предметов именно своей вечностью, тогда как перечисленные предметы исторически преходящи.
Не стареют умом философемы и не впадают в старческий маразм. Именно поэтому обращение к ним вечно актуально. Но поскольку философ всегда действует индивидуально, обратится он к той или другой философеме из тезауруса вечности, зависит только он него самого и потребностей его философии. Но вечная библиотека философем всегда наготове.
Складывается парадоксальная ситуация. Философия говорит на языке вечности, лишь время от времени переводя с него свои речи на язык исторически-человеческий, а обращение философов к последовательному появлению философий и самих философов, то есть к тому, что на обыденном языке называется историей, к тому, что было в прошлом, наиболее для самих философов актуально и даже весьма существенно.
6. Нет ни одной области человеческой деятельности и познания, в которых бы такую существенную роль играло обращение к прежнему опыту, к своей истории.
О математиках, физиках и химиках говорить в этом отношении не приходится. Профессионально, из потребностей своей науки, они историей даже своих наук не интересуются, не говоря уже о какой-либо иной истории иного предмета.
Но вот даже академические историки и археологи, для которых так важен и массив письменных документов, и предметы «материальной культуры, и прочие источники их суждений о реконструируемой в их учёных занятиях грандиозной эпохи человечества или простой стоянки древних неандертальцев, — даже эти историки и археологи, при всей их увлечённости, пишут свои книги и статьи для своих современников, реже — для потомков, никогда — для самих древних римлян или неандертальцев. То есть предмет историков и археологов — лишь предмет их работы, с которым им не следует отождествляться и отождествление с которым чревато сумасшествием как историка, так и особенно археолога. Вот почему так нелеп и так мучительно невозможен так называемый «исторический подход», то есть, попросту говоря, попытки реконструкций эпохи и отдельных её событий в том виде, в каком они существовали в то, сейчас реконструируемое, время. Если вы реконструируете для настоящего и будущего, вам зачем реконструировать прошлое как прошлое и для прошлого? А если вы реконструируете для себя и своих, максимум — для детей и внуков, то сперва спросите себя, что вам в этой реконструкции, а потом в строгом согласии с этим «что» отойдите подальше от «исторического подхода».
7. С философом совсем иначе. История философии, представленная памятниками философской мысли, — самая живая и наиболее адекватная среда бытия философа. Нет, не разговор со щенком на улице или с котёнком дома. И в этом океане мысли философ путешествует от одного мелкого острова к другому, покрупнее, а иногда пристанет к огромному материку и надолго швартует там корабль своего ума.
Так почему же дуб — дерево? Почему все философы разные, но все — философы? Потому что у всех философов одна цель — вечность. Философ живёт в вечности и среди вечных её ликов — драгоценных кристаллов мысли.
2025.08.19.