Таунхаус, новенький, пахнущий свежей краской и чужой историей, совсем не ощущался домом. В нем было слишком много пространства, слишком много эха, которое только усиливало пустоту внутри. Она жила в нем, но не чувствовала себя там. Ее мысли были пыльными, заброшенными комнатами, где бродили призраки прошлого.
Последний брак? Ну, так, пыльный томик на полке, который она даже не пыталась дочитать. Задушил ее, обезличил. Он был ошибкой, но не главной болью.
Настоящее горе... оно пришло позже. Не сразу после того, как он умер. Оно подкралось тихо, когда шум последних отношений утих, и в оглушающей тишине ее души вдруг пронзило: *это была любовь*. Ее первый муж. Тот, кого она воспринимала как должное, как константу. Тот, кого потеряла, не осознавая, *что* теряет, пока его не стало. И вот это осознание – липкое, едкое – сжирало ее изнутри сильнее, чем сам факт его смерти. Он был ее миром, а она поняла это, когда мир уже рассыпался в прах.
Теперь она бежала. Не просто уходила – рванула. От себя. От этой гнетущей мысли, что она профукала свое счастье, свою любовь, из-за собственной слепоты или глупости.
Танцпол. Вот ее личная черная дыра. Ее зона отчуждения, куда не проникали эти горькие мысли.
Когда она вваливалась в клуб, это было не просто вход. Это было погружение. Едкий дым, пропитанный потом и дешевым алкоголем, мгновенно обволакивал, словно второй слой кожи. Пульсирующий бас бил прямо в грудь, заглушая не только слова диджея, но и тот шепот в ее голове, что постоянно напоминал о провалах.
Яркие огни стробоскопа резали темноту, создавая хаотичные, мимолетные картины: чьи-то потные лица, мелькающие руки, вспышки мобильников-фонарей. В этом неоновом безумии, в какофонии звуков и движений, она позволяла себе раствориться. Ее тело двигалось само, без приказа, откликаясь на каждый удар ритма, как будто сбрасывая с себя слои старой кожи, старых воспоминаний, старой боли.
Она терялась. Терялась в толпе, в музыке, в ощущении, что она – всего лишь часть большого, бесформенного организма. Становилась анонимной, пустой, чистой.
И в этой потере, в этом временном забвении, парадоксально, она находила что-то. Какую-то дикую, необузданную, не обремененную прошлым версию себя. Версию, которая просто *была*. Здесь и сейчас. Под этим сумасшедшим битом.
И этого хватало. До следующего раза.
3,504/12,000