Многое повидал на своем веку дед Шишка. После отмены крепостного права его дед и отец Глазырины в поисках счастья переселились из Самарской губернии в Сибирь.
Долго добирались они в эти края. Три года шли пешком, выбирая лучшие для жизни места. Первую зиму провели за Уралом. Вторую пережили под Красноярском. На третье лето добрались сюда.
На втором году перехода родился дед Шишка. Мать его, тогда молодую Таисию Евстигнеевну, прихватило в дороге, на крутом спуске под перевал. Отец Михаил долго не мог остановить ретивого коня, настолько он был капризным и своенравным. Закусив удила, не слушая вожжей, мерин резво копытил под гору, давимый сзади телегой с грузом. Остановился тогда, когда услышал тонкий крик родившегося на ходу ребенка. Так и появился на свет Семен Михайлович. Позже мать с улыбкой вспоминала:
– А я-то и не заметила, как он выскочил. Один раз хорошо тряхнуло, смотрю, а в соломе под ногами комок пыщщить. Знать, родила.
Подоспевшие к роженице дед и бабка удивлялись, как все быстро произошло. Пока Акулина перехватывала ножом пуповину да кутала младенца в тряпки, дед Захар чесал затылок:
– Надо ж так… – указывая пальцем на выпиравший из-под земли корень дерева, говорил он. – Видать, телегу вон на той шишке один раз хорошо тряхнуло, все оно и случилося…
С его слов и прилипло к ребенку это прозвище. Хотя и погружала его бабка Акулина в купель с именем Семен, но меткое прозвище «шишка» так и пошло с мальчиком через всю жизнь.
* * *
Эта тема озвучена мной в видео, текст ниже:
Ссылка на видео: https://youtu.be/oge9azTMYdc
Здесь можно слушать без тормозов и замедления:
https://boosty.to/webrasskaz - Веб Рассказ на Boosty
* * *
Досталось деду Шишке за всю историю его земного пути. Три раза воевал. Три раза его пытались повесить – один раз белые, потом красные, а затем и местные повстанцы – за уклонение от помощи тем или иным властям. Но ему, тогда еще зрелому мужику, везло. Когда накидывали на шею петлю, он тут же соглашался на требование быть в рядах ополченцев. А ночью убегал из-под досмотра в тайгу. В теле дед носил пулю и осколок от снаряда: память Первой мировой войны. Но на раны не жаловался, хотя они к старости давали о себе знать все чаще.
К своим восьмидесяти пяти года дед Шишка пережил многое и многих: царя Николашку, революцию, Ленина, коллективизацию, Гитлера. Он мог часами рассказывать, как глотал немецкий газ в окопах, как двое суток просидел в дупле кедра, когда его искали колчаковцы, с какой болью ему пришлось расставаться с накопленным добром во времена продразверстки и избежать ссылки на Север.
Сибирь во все времена пугала людей на западе своей дикостью и суровыми условиями. Во времена переселений провожавшие семью Глазыриных земляки из Самарской губернии плакали:
– На лютую смертушку идете! Прощайте… не свидимся более.
Дед Захар с сыном Михаилом угрюмо клонили головы, понимая, что в их словах есть доля правды. Как оказалось потом, зря себя расстраивали.
Сибирь встретила Глазыриных с распростертыми объятиями: личная земля – пока глаз хватает, лес рядом, речка под боком течет. Трудолюбивые крестьяне нашли свободное место на отдаленном угорье, выкопали землянки, отвоевали у тайги огромные поля, засадили их хлебами, отстроились домами и подсобными помещениями. Через пять лет дед Захар смог продать в уездном городе Минусинске две телеги зерна, а на девятую зиму откупил на барже место для трех тысяч пудов пшеницы.
Крепко зацепились Глазырины за сибирскую землю корнями. Большие угодья обжили. В сезон уборки нанимали до ста работников. Для вывозки зерновых паровой катер затягивал по реке Туба к поселку Курагино отдельную баржу.
Октябрьская революция подчистила глазыринские амбары метлой продразверстки подчистую. Лошадей и коров пришлось свести на подворье, в колхоз «Коммуна». Двухэтажный дом из лиственницы был передан детскому интернату. Семья Глазыриных долгое время ютилась в небольшом флигеле на некогда собственном подворье. Избежать ссылки им удалось лишь по той причине, что реквизиция была засвидетельствована в протоколе как «добровольная сдача излишек». Некогда большая купеческая семья теперь состояла из двух человек: деда Шишки и его жены, бабушки Феклы.
Два сына Семена Михайловича погибли в Гражданскую, три дочери вышли замуж и разъехались. Братья с семьями бежали за кордон, в Китай. Последняя похоронка на племянника пришла в 1942 году. У него нет ничего и никого, кроме верной жены да спрятанного в дальний угол Георгиевского креста.
Сидит дед Шишка на завалинке своего старого, покосившегося домика. На ногах валенки. На голове шапка-ушанка. На груди плотно запахнута ватная телогрейка, чтобы ветром не продуло: на дворе поздний сентябрь. Сосет старую, доставшуюся в наследство от деда Захара, прокопченную трубку, в которой нет табака. Кисет бабка Фекла спрятала и носила за пазухой, оберегая мужа от ранней смерти:
– Шоб раньше меня не преставился. Сначала меня похоронишь, потом уж делай шо хошь! Хошь дыми, хошь вторую жену в дом приводи…
Смотрит дед по сторонам: поговорить бы с кем, но пуста деревенская улица. Мужики, вернувшиеся с фронта, а вместе с ними и бабы – в поле на уборке пшеницы. Дети помогают взрослым. Днем в деревне трудно кого-то найти.
«Хоть бы Терентий вышел», – подумал он, но вспомнил, что одноногий сосед позавчера сломал деревянный протез и теперь мастерит себе новую ногу. Сходить бы, проведать Терентия, да его сварливая бабка злее голодной собаки, всегда вспоминает ему прошлые годы, как она работала у него на подворье. Нет, не хочет Шишка идти к соседу. Лучше подождать, когда тот сделает протез и выйдет на завалинку сам.
Дед Шишка тяжело вздохнул, опять зачмокал пустой трубкой. От нечего делать десятый раз полез рукой проверить пустые карманы в поисках табака. До его ушей долетел звук шагов. Дед встрепенулся, приложил руку ко лбу: точно, вон в другом конце улицы кто-то идет. Кто бы это мог быть? Председатель Аверьян? Нет. Тот всегда на коне ездит. Завхоз Митька? Тоже нет. Он сейчас должен на сушилке быть. Мужик молодой. Парень. В сапогах и форменной фуражке. В одной руке маленький чемоданчик. Под мышкой шинель свернута. Солдат с фронта. Деду интересно знать, к кому в дом радость вернулась?
А солдат все ближе. На груди блестят ордена и медали. Рослый, статный, красивый. Увидел деда, свернул к нему, с улыбкой приветствовал:
– Здравствуй, отец! Можно с дороги рядом посидеть?
– Садись, мил человек! – суетливо отодвигаясь в сторону, охотно ответил Шишка. – Места для хорошего человека никогда не жалко! – И внимательно присмотревшись в лицо: – Ты кто таков будешь-то? Чтой-то я тебя здеся раньше никогда не видел… уж не солдатки ли Анны Ковалевой сын будешь?
– Нет, отец. Не солдатки Анны сын я. Я… вообще не из этих мест. Хотя и родился тут… неподалеку.
– Воно как! А что ж тебя в наши края привело? – продолжал допытываться дед Шишка. – Звать-то тебя как?
– Иваном зовут, – снимая с головы фуражку, ответил парень и долгим, усталым взглядом посмотрел вокруг. – Хорошо как!..
– Хорошо – это верно подмечено. Знатные у нас края, благодатные! Хлебом да лесом богатые, – поддержал Шишка и, прищурив глаза, продолжил допрос: – Никак, с фронта идешь? Вижу, хорошо воевал, на груди расписано. Что так поздно? Гитлера почитай, как третий год победили.
– Задержали по службе.
– Это да, многих придерживают. Мужиков-то вовсе нет, поубивало. Вон, у нас Николай Ворохов давеча вернулся. Думали, убили. Ан нет, в плену был. Жена встретила – на два дня дара речи от радости лишилась.
На голоса из дома выскочила бабка Фекла, увидела незнакомого человека, фронтовика, всплеснула руками:
– Ох, солдатик! Чей ты? Откуда будешь? Дед, что человека в гости не привлекаешь? Голодный небось с дороги.
– А и правда, что это мы тут сидим? – подскочил дед Шишка, приглашая Ивана в дом. – Торопишься, али как? Заходи, мил человек, многим не порадуем, но картошка есть, – хитро подмигнул, – у бабки горилка заныкана. По такому случаю сейчас ковшик выпросим.
– Ох, старый! – нарочито сдвинула брови Фекла. – Тебе бы все пить… одной ногой в гробу стоит, а все туда же!
– Надо успевать. На том свете никто не нальет! – отшутился дед, хлопая жену по заду. – И не приласкает…
В небольшой три на четыре метра избенке с четырьмя окнами чисто и уютно. Деревянные полы выскоблены добела. На подоконниках глиняные горшки с цветами. Стены домика выбелены известью. Из мебели у окна стоит стол, в углу посудный шкаф, у стола три табурета. Перед входом, справа, русская печь. Вдоль стены, за печью, длинная резная из дерева кровать под льняным покрывалом, две перьевых подушки. В углу за кроватью – обитый жестью сундук. Вот и все богатство семьи Глазыриных, оставшееся от двухэтажного особняка.
– Проходи, мил человек! Чем богаты, тем и угостим! – суетливо предлагая гостю место в красном углу, приглашал дед Шишка.
– Чем угощать-то? Из снадобья шибко нет закуски. Но вот хлеб, сало да картошка в запасах есть, – вторила супругу бабушка Фекла, выставляя на стол все, что имелось в закромах.
Не обозлились супруги Глазырины на жизнь. Не почернели сердцами за несправедливость. Смирились с годами. Широкая сибирская душа рада любому случайному гостю.
Пока Фекла накрывала на стол, дед Шишка расторопно рассказывал обо всем, что только было у него на языке:
– Я-то на печке почиваю, там теплее! – шутливо подмигнул левым глазом. – Бабка на кровати. Зачем рядом друг с другом томиться? Все одно с бабки толку никакого.
– Или с тебя, – сурово нахмурила брови Фекла.
– Я-то что? Я иногда к солдатке Соломее ныряю, – играя роль местного Казановы, был себя в грудь сухим кулаком дед Шишка. – Она-таки помоложе. Ей всего ныне семьдесят шесть стукнуло.
– Молчи уж, пока сковородником не хрястнула! – в тон супругу подыгрывала Фекла. – Лучше вон, кружки достань, да налей солдатику.
– Где бутыль стоит? – доставая из шкафа посуду, крутил головой дед.
– Так вон же, у тебя на полатях в головах.
– Ну, старая! – доставая четверть из-под матраса, чертыхнулся Шишка. – А я ведь думал, что это мне бок давит… вчера весь дом перерыл, искал. А она, посмотри-ка, мне под бок сунула!
– Хошь спрятать – положи на виду! – с улыбкой ответила бабка Фекла.
– Ох те и вид! Все ребра в синяках, – нарочито закряхтел дед Шишка.
Налили. Подняли стаканы. Посмотрели друг на друга.
– За что выпьем? – спросил Иван и тут же ответил: – Давайте за добрых хозяев этого дома!
– Что за нас-то? – вскинул брови дед Шишка. – Давай лучше за тебя, за храброго воина! – ткнул пальцем в грудь Ивана, указывая на ордена и медали. – Видать, славно бился с немцем. Вся грудь в орденах. Где ж пришлось службу проводить?
– Да… в обозе был… так себе, – стараясь казаться равнодушным, отозвался Иван. – Продовольствие да фураж подвозил.
– Ой ли! – недоверчиво покосился на него дед. – Чего-то по тебе незаметно. У нас вон, Филя Корякин с войны пришел, живой и здоровый. При кухне состоял. Так у него на пузе одна медалька серая висит. Хоть и говорит, что под танки кидался. Брюхо – как у стельной коровы! Его сразу видно, что на хорошем пайке был. А ты, как стожар без сена, сухой да прогонистый. Одначесь, паря, неправду ты говоришь. Видать, ножками много топал.
– Да что там… всякое бывало, – отмахнулся Иван.
Выпили. Деду и бабке интересно знать об Иване все:
– Чей же ты сынок, будешь? Зачем к нам прибыл?
– Может, механизатором быть хошь? У нас в колхозе мужиков не хватает, а трахтора имеются! – поддержал ее дед Шишка. – Бабы наши тебя враз управлять техникой научат. А там, – лукаво выстрелил искорками глаз, – глядишь, и женят тебя. Девки ладные, а парней нема!
– Есть у меня невеста… – немного смутившись, отозвался Иван.
– Воно как! А пошто ты один, коли невеста есть?
– Не доехал еще к невесте… решил вот, прежде сюда заглянуть.
– По какой такой причине? – не унимался дед Шишка.
– Что ты старый пристал к парню? – оборвала его бабка Фекла. – Может, хочет пруд мельниковский посмотреть, где…
При словах хозяйки дома у Ивана едва не остановилось сердце. Кровь хлынула ему в лицо, руки задрожали. Ему стоило огромной силой воли сдержать себя от волнения при упоминании о родном слове.
– А это так! Так. Пруд-то у нас знатный, – не давая слово супруге, зачастил дед Шишка. – Потому как там много непонятного. Не слыхала? – поднял вверх палец и, кивнув головой на бутыль с самогоном, приказал жене: – Наливай, бабка, пока к соседке не подался.
Пока Фекла разливала горячительную жидкость по стаканам, Иван ерзал на табурете. Ему не терпелось услышать про родной дом.
– Одначесь, в каком году то было? – поставив на стол пустую кружку, крякнув от крепости самогона, подняв к образам глаза, пытался вспомнить дед.
– В сорок третьем… – подсказала хозяйка дома, но успевший захмелеть дед ударил кулаком по столу.
– Не перебивай, когда начальство на докладе! Так это, правда было. В самый разгар войны. – Жене: – А ну, подай сюда махорку, а не то породишь кривого Егорку!
– Ишь ты! Захрабрился, окосел! – покачала головой бабушка Фекла, но махорку подала: достала мешочек из подола большой юбки.
– Вот, вишь как, Ванюха, табак иде хранит? Для крепости значит… так и хочет меня раньше со свету сжить!
– Тебя сживешь… на тебя ишо лапти не сплетены, чтобы в гроб класть… – ворчала та, двигая к Ивану картошку и соленые грибы. – Кушай, сынок. А не то раньше сроку сковырнешься. Спотыкач-то хороший, на смородине! Сама гнала.
– Напиток, оно и впрямь душеобволакивающий! – насыпая в трубку щепоть табаку, голосом, похожим на мурлыканье кота, подтвердил дед Шишка. – Она ить, супруга моя незабвенная, спотыкач-то смолоду гонит. Знает все секреты и хитрости ентого дела. Скоко народу после ейного угощения лаптей потеряло, за день не пересчесть! И так дивно самогон делает, что голова свежа, а задница, как у годовалого борова после откорма: ни встать, ни ползти. А утречком мозги светлые, будто вовсе не спотреблял! – хвалил муж жену и, вдруг вспомнив занимательный случай из жизни, с улыбкой продолжил: – Ан давно то было, вроде как в тот день меня ополченцы на розгах отлупить хотели. За то, что не соглашался с ними на бойню ехать. Разложили мои кости на козлах, хотели кнутами душу выстегнуть, да Феклушка моя подоспела: «Не бейте, говорит, мово Семена! Я вас хорошей горилкой угощу!» Атаман ихний… дай бог памяти…
– Мишка Витютин, – подсказала хозяйка дома.
– Во, точно: Мишка-нахлыст. Хоть и нет ему доброго слова, но все одно – царствие ему небесное! – дед Шишка перекрестился на образа в углу дома. – Он в соседней деревне когда-то жил, помню хорошо, как его мать по домам побиралась, милостыню просила. А сам-то, конь его в душу, в то время на балалайке на завалинке тренькал. Так вот Мишка Витютин, когда смута была, организовал дружков на погромы. Человек пятнадцать их было. Где-то ружья достали, коней у мужиков отобрали, стали по селам рыскать, у таких же селян, как я, избы чистить. Вроде как справедливость восстанавливать.
А как ее восстановить, сами толком не знали. Они же ни за белых, ни за красных, сами по себе. Анархия называется. У Мишки в его непутной, пустой голове, к удивлению, мысля завелась: подчинить уезд, чтобы все работящщые мужики ему с выработки процент платили. Ну, вроде того как пастух на поскотине: сено на зиму не готовлю, а молоко да сметану от пуза ем. Определенно! – для привлечения внимания дед Шишка поднял вверх корявый палец и внимательно посмотрел Ивану в глаза. Было видно, что ему нравится это слово, хотя его значения он понимал плохо.
– Налакались они, значит, у меня в избе до потери курса. Кто обувку потерял, другие на двор по нужде вышли, так со спущенными штанами и попадали за углом. Мишка к тому времени себе где-то сапоги хорошие справил. Так он их в сенях потерял. Смешно со стороны смотреть: ползают как поросята, за волосы друг друга таскают, дерутся. Другие песни горланят. А ходить никто не может. Тут под вечер щетинкинцы приехали. Хто-то из села на коне в уезд скаканул, упредил власти. Так их всех тепленькими и взяли.
Красных мало было, человек семь, а витютинцев без боя взяли, без единого выстрела. А хто стрелять-то будет? Нихто в руки ружья взять не может. Так и повязали их всех по порядку, на подводы погрузили, да в уезд увезли. Долго тогда Мишкины сапоги у меня на вешалах висели. Думал вернется, заберет. Так нет же, не вернулся. Пришлось их на вышку закинуть. Поди-ка, и до сих пор там валяются… – равнодушно махнул рукой куда-то на потолок дед Шишка и не без гордости опять похвалил свою супругу: – Вишь, Ванюшка, какая у меня Феклушка воинственная! Цельный отряд самогонкой «умертвила». А так, глядишь, скоко бы еще мужиков витютинцы отлупили?
– Так что же там было на мельниковском пруду?! – терпеливо выждав окончания рассказа деда Шишки, напомнил Иван.
– На пруду-то?.. – наморщил лоб хозяин дома и с удивлением посмотрел на супругу: – А что там было, на пруду?
– Дык ты же хотел рассказать парню, что в сорок третьем случилось! – напомнила Фекла.
– Ах ты, ястри тя! – живо спохватился дед Шишка. – Память как дырявый карман. Совсем забыл, про што говорил.
Выдержав значительную паузу, дед наконец-то подкурил от спички трубку, глубоко затянулся, выпустил изо рта клубы густого дыма, внимательно посмотрел Ивану в глаза и заговорил:
– Случай, надо тебе, паря, сказать, совсем занимательный вышел. Ни в жисть я с такой оказией не встречался. Есть у нас там, выше Бугуртака, версты две от деревни, заимка, – махнул рукой на стену дома. – Там до смуты Мельниковы проживали. Хороший мужик Никифор Иванович, был с ним лично знаком, не раз вино пили вместе. Крепко Никифор хозяйство держал: мельница, лошади, коровы, поля под пшеницу, пасека и прочее. По старым временам вроде как зажиточный крестьянин. После смуты – кулак. А с кулаками знаешь, што бывает?! – дед опять глубоко затянулся дымом табака. – Я и сам-то, из ентих… хто новой власти поперек горла… потому как от зари до зари хребет гнул, да каждый колосок руками ласкал. Много у меня чего было, мил человек! И как все досталось… им это невдомек… – с глубокой тенью обиды покачал головой хозяин дома, – хорошо чужими руками жар загребать.
– Ладно, старый, – в испуге замахала руками бабушка Фекла. – Будет те вспоминать. Не буди лихо, пока оно тихо. Захмелел… осмелел.
– Што ты меня перебиваешь? Думашь, будет што на старости лет? Ну и пусть будет! Мне уж немного осталось. Кака разница, где помирать? А только напослед свое слово скажу. Пусть Иван знает, как мы тут раньше жили, да за труды свои горе вкусили. Может, придет время, расскажет кому, как и што было.
Иван молча смотрел на деда Шишку, понимая настроение хозяина дома.
– Так вот у меня с хозяйством поруха пошла. Остался я на свободе век коротать, потому што все добровольно в колхозы отдал. Думал, во благо пойдет. Но оказалось, не в те руки передал. А вот Мельниковы… с ними другой случай произошел. Через труд и добро нажитое вышел у них конфликт с Бродниковыми, были у нас такие босолодырюги, ни пахать ни сеять. Когда советская власть пришла, они под шумок шапки с ленточками надели, да рейтузы с лампасами. Вроде как обиженные жизнью. Случилось так, што выследили братья Бродниковы, где Мельниковы зерно прячут. За это и выселили всю семью как есть туда, где Макар телят не пас… После этого от них ни слуху ни духу. Пропали без вести. Люди говорили, што сослали всех раскулаченных в низовья Енисея, а што там с ними сталось, никто не знает.
Хозяин дома докурил трубку, выбил пепел, попросил у супруги табак:
– Дай еще пороху, а то в рассказе я разволновался.
Бабушка Фекла сурово посмотрела на мужа, однако не отказала, подала кисет. Дед Шишка насыпал самосад, подкурил и, наслаждаясь дымом, задумался, глядя в угол. Как долго бы длилось его молчание – неизвестно. Его настроение перебил Иван:
– Что же там случилось дальше?!
– Где? – будто возвратившись из прошлого, вздрогнул всем телом рассказчик.
– У…
...
Вы читали ознакомительный фрагмент статьи. Продолжить чтение можно на нашем сайте, перейдя по ссылке: https://www.razumei.ru/blog/webrasskaz/14674/taina-staroi-melnicy
Подпишитесь на наш канал 'Мировоззрение Русской цивилизации' в Телеграм