ЧАСТЬ 1. Тени на стене
Если бы пять лет назад кто-то сказал мне, что я так внезапно рассмеюсь, узнав о его предательстве — я бы рассмеялась первой. Тогда, кажется, даже стены в нашей квартире были светлыми и прозрачными — сама выбирала обои, с аккуратным узором, чтобы создавали ощущение воздуха. Я верила, что мой дом — крепость. А он — надежная скала рядом.
Но знаете, как бывает… Иногда вечером, когда ложишься спать, а он задерживается «на работе», в комнате будто бы появляются тени. Не настоящие, а те, что закрадываются в голову — глупые мыслишки, что всё слишком хорошо, чтобы быть правдой.
— Лена, ну что ты, — шептала я себе, прижимая к уху телефон. — Задерживается, значит, любит. Работает для нас, старается. А я, как последняя истеричка, ревную к воздуху.
Он всегда казался уставшим, но неизменно вежливым. Мог подарить цветы без повода. Иногда смотрел сквозь меня — так, что по спине пробегал холодок. Но я гнала эти мысли, уверяя себя: все женщины иногда мнительны, это просто усталость.
Потом были ночи, когда он поздно возвращался домой. Прохладным апрельским вечером он задержался на два часа — а я сидела на кухне, слушала, как в чайнике бурлит вода, и думала, не раствориться ли мне в этих звуках.
В тот апрель он впервые забыл про мой день рождения. Просто не вспомнил. Сказал:
— Прости, вылетело из головы. Много дел, Лена.
Я тогда подумала: у всех бывают провалы памяти…
ЧАСТЬ 2. Сломанные чашки
Когда терпение трещит, это слышится в самых обычных звуках. Ложки звякают громче, чем раньше, чашки вдруг норовят выскользнуть из рук — и вот по белому полу разлетаются осколки. Я стала замечать, как на автомате закрываю за собой двери, как ставлю тарелки не туда, где стояли годами… Как будто в квартире завелась вторая, невидимая хозяйка.
Соседка Марина, женщина опытная, как-то сказала мне на лестнице:
— Ленка, не хочу лезть не в своё дело, но твой всё чаще с телефоном в подъезде трётся. Ты бы поглядела, кому пишет.
Я тогда отмахнулась:
— Марин, да ты что… Какие наши годы, какие предательства! Он и в юности-то ко мне робко подходил, влюблённый мальчишка. Да и что мне этот его телефон?
Она улыбнулась себе под нос, мудро так, по-женски:
— Ах, если бы всё шло по тому, как начиналось…
А у меня к тому времени уже дом был как пыльное зеркало. Я смотрела на себя — будто не узнавала. Всё не в лад: волосы тусклые, круги под глазами. И ведь тянуло ругаться, выплёскивать злость, но я складывала губы в ниточку — и молчала. Слишком часто повторяла себе: «Он просто устал. Все устали».
В выходные он предложил съездить к его матери. Обычно мы ездили вместе, но в тот раз я осталась дома:
— Голова трещит, Серёж, поезжай один…
Он не стал возражать. Поймал взгляд и будто бы немного испугался — наверное, заметил, как я сжала чашку так, что на боку заблестела трещинка.
В тот день я впервые разрешила себе плакать. Не тихо, а взахлеб, срываясь — так, что рыдания казались смешными и жалкими. Даже кот Барсик ушёл на кухню, оставив меня в гостиной наедине с собой.
И вот тогда я взяла в руки его куртку, порылась в карманах — бешено, как сумасшедшая. Ничего. Ну ничего же, Лена, нет у мужа двойной жизни…
Но на следующее утро всё стало ясно.
ЧАСТЬ 3. Правда на кончике языка
Утро, как обычно, началось с запаха кофе и скрипа старого шкафа. Серёжа был особенно молчалив, но старательно делал вид, будто читает новости в телефоне. У меня тряслись пальцы: я резала сыр слишком быстро, нож выскользнул, чуть не порезала ладонь. Он мельком бросил взгляд, хотел что-то сказать — и не решился. Тишина стояла плотная, будто кто-то натянул между нами прозрачную плёнку.
— Ты плохо спала? — тихо спросил он, не отрываясь от экрана.
— Ага. — Я попыталась улыбнуться. — Барсик опять истерил ночью.
Но меня будто изнутри разъедало. Я смотрела на него — знакомого и незнакомого. Пять лет! Пять лет он умудрялся хранить это в себе? Или мне не хотелось видеть? Или просто не хватало сил задать единственный прямой вопрос?
К ложке ложка, к слову слово. Я опёрлась локтями о стол, с трудом выдохнула:
— Серёжа. Есть кто-то?
— Что? — Голос у него сбился, рука с телефоном вздрогнула так, что аппарат едва не упал.
— У тебя есть кто-то? Скажи честно.
Раньше бы я побледнела, расплакалась, убежала в комнату… А сейчас ничего — только смешно вдруг стало. Не от того, что Чудо случилось — а потому что всё было так жалко и буднично, без истерик.
Он сидел молча, вздыхал, пальцы теребили край скатерти.
— Лена… прости. Я не знаю, как это вышло. Просто привык.
Унижаться не стал. Слезу не пустил. Просто разговорились как чужие.
По лицу его пробегали тени. Сколько лет минуло с тех пор, как я смотрела на него и видела — свою половину? А теперь передо мной сидел усталый человек, который сам не верил, что вот так и закончится вся его двойная жизнь.
— Пять лет, Серёж? — переспросила я, не узнавая собственный голос.
— Пять…
И тут мне вдруг стало по-настоящему весело. Представьте себе: он виноватый, я — с распухшими глазами, за окном мартовский снег, кот сопит на батарее…
— Значит, всё же звонила не мама тебе каждый вечер?
Он опустил голову.
Я рассмеялась. Сначала тихо, будто бы с облегчением, потом громче.
— Ты что смеёшься? — Он не понял.
— Прости… Не могу… Просто пять лет… Пять лет ты думаешь, что скрываешь, а я живу рядом — и не вижу! Ух, какая же я слепая, ну надо же!
Смех вырывался — до слёз.
Он смотрел на меня как на ненормальную, растерянно и виновато.
А мне, честно — стало вдруг легче, чем за все последние годы.
ЧАСТЬ 4. Странная, тёплая свобода
После этого разговора наступила такая тишина, другая — осмысленная, прозрачная. Я вижу: Серёжа сам не знает, что делать теперь с этой свободой, вдруг свалившейся ему на плечи. А я? Я тоже. Но отчего-то в груди больше не гнетёт, не колет... Даже не хочется плакать.
Я сижу на кухне. Капает кран. На столе содранная скатерть — следы утренней истерики кота. Смех схлынул, осталось что-то странное — облегчение и лёгкая, почти невидимая щемящая грусть.
— Лена… — Серёжа смотрит в угол. — Если бы мог всё… вернуть…
Он не договаривает — да и нечего. Мне не нужно больше этих слов. Мы с ним в этот момент одинаково чужие и родные.
Я встаю, беру чашку, уношу в раковину. Всё, что осталось от завтрака, — потёртый чайник, опавшая крошка, запах кофе… и годы жизни.
— Ты куда? — спрашивает тихо — в первый раз испуганно.
— Я… постою у окна, надо подумать.
Подоконник холодный, стекло всё в разводах. Я смотрю на двор: ветла качается, снег медленно осыпается с крыши. Всё как всегда — но я будто смотрю на это первый раз, по-настоящему, чужими глазами. Сколько лет я вот так смотрела и ничего не видела?
Барсик пришёл, потёрся об ногу. Знает ведь, всё чувствует — и грусть, и пустоту среди людей.
Я вдруг вспоминаю весну тридцатилетней давности. Юность, первая любовь, обещания, желания. Как я тогда летала — а теперь будто всё и закончилось. Смешно? Нет. Скорее — остро, больно, но светло.
— Лена… Ты заслужила лучшего. — Слышится за спиной.
Молчание.
— Я… наверное, уйду сегодня к Вере, — произносит он наконец почти шёпотом.
Внутри у меня ничего не обрывается. Всё правильно.
— Спасибо, что честно, — тихо отвечаю.
Он осторожно выходит из кухни — так, будто боится меня потревожить. За его спиной хлопает входная дверь. Всё. Точка, черта, конец.
Я стою у окна, держу горсть света на ладони. Впервые за долгие годы мне никто не мешает дышать полной грудью.
ЧАСТЬ 5. СМЕХ В ТИШИНЕ
Я сидела на стуле, уронив подбородок на сложенные руки, будто вся усталость накопилась за одну ночь. Барсик соскочил с колен и устроился у батареи. В кухне стояла полная тишина. Только старые часы над дверью лязгнули раз, другой.
Я вдруг вспомнила, как когда-то, ещё в начале, мы с ним прятались под этим самым столом от грозы и хохотали до слёз… Или как я вытирала пыль с его пластинок, выкрикивая ему в прихожую: "Опять свои сокровища раскидал!" — а он в ответ подмигивал. Всё кажется, будто не со мной было, будто это я смотрю чей-то фильм.
Фильм давно закончился, титры уже прокрутились, а ты всё сидишь и не знаешь — дождаться ли повторного показа или выйти на улицу.
А потом меня накрыло таким странным, острым смехом, каким смеются, когда понимают: надеяться было глупо. Долго, зря, и до самой косточки глупо. Я сразу зажала рот ладонью — да так, что даже Барсик удивлённо поднял морду. Да, я смеялась — по-настоящему. Даже закашлялась.
Почему? Потому что в этот момент стало ясно: всё это — не трагедия, а нелепый анекдот, скверно сыгранный фарс. Пять лет возни за спиной — и к чему? К происходящему в моей, единственной, жизни.
Вдали, кажется, раздался чей-то шаг — неразборчивый, чужой. Я вытерла глаза — от смеха или усталости, кто знает. Посмотрела на календарь: давно пора было его сменить.
На газовой плите шипит чайник — будто спорит с тишиной. И вдруг мне стало до странного всё равно: будет он, не будет, скажет или не скажет.
Раздался звонок — не телефона, нет — какой-то велосипедист на улице. Я встала, и, уже уходя с кухни, обернулась на стол и рассмеялась снова, потом махнула рукой.
Тишина. И всё.
Ещё почитать: