Ни слова о политике...

Митрофан приехал к отцу на дачу, где для него была жарко натоплена баня, заботливо засолены малосольные огурчики, сварена в мундире молодая картошка. Отец выставил на стол селедку с луком в растительном масле, достал из холодильника бутылку вoдки, сало, колбасу.

- Сходи, Митя, в баньку, ополоснись с дороги, - предложил отец.

Но баня была Митрофану неинтересна, другое дело - вoдка и закуска. Выпили, на огонек заглянул сосед, мужчина лет на десять старше Митрофана, крепкий, кряжистый. Завязалась чинная беседа, сосед сходил домой, принес копченой рыбы и еще одну бутылку. Отец Митрофана пошел в баню, остальные продолжили разговор. На исходе второй бутылки речь внезапно зашла о политике.

Мое мнение таково - о политике можно разговаривать только с самыми близкими людьми, особенно за столом, потому что сочетание "политика+aлкоголь" еще никого до добра не доводило. Но эти люди придерживались другого мнения и яростно заспорили.

Рассердившись на аргументы соседа, Митрофан схватил со стола нож, которым до этого резал колбасу, и ударил мужчину в грудь. Сосед попробовал встать из-за стола, но тут же упал навзничь, на его футболке расплылась кpовь.

- Эй, ты чо... - замямлил Митрофан и затряс мужчину за плечи. Он еще не понял, что удар был смеpтельным. С лица соседа сбежали краски, из глаз быстро ушла жизнь...

Отец, вернувшись из бани, сильно испугался, позвонил в скорую помощь. Приехали врачи, наряд полиции, следственно-оперативная группа. Митрофан сидел как каменный, пока отец брал вину на себя.

- А мы поссорились с соседом, я его и тюкнул ножичком... - плакал безутешный отец, слезы сами текли у него из глаз, он понимал, что или он, или его любимый единственный сын попадут за решетку.
- Хватит тебе сочинять, отец, сын это твой сделал, - сказал, прищурившись, опытный сотрудник убойного отдела и велел доставить их на допрос в разных машинах, чтобы не пересекались.

А на полу лежал еще совсем недавно живой, коренастый, коротко стриженный, с седеющими усами, мужчина средних лет с ножевым pанением в грудь, и ни его жена, ни дети, оставшиеся в городе, пока не знали, что они осиротели...