В Провансе вспоминают и показывают художника — вспоминаем и мы
Нынешний год в Экс-ан-Провансе объявлен годом художника. Спустя 100 лет после смерти в 1906-м «отца современного искусства» власти его родного города отреставрировали и с помпой открыли памятные места, связанные с ним: семейную усадьбу Жа-де-Буффан и последнюю мастерскую на холме Лов. К карьерам Бибемюс и к художественной горе Сент-Виктуар, которые любил писать Сезанн, проложили маршруты. А в городской музей свезли шедевры со всего мира. Впрочем, жизнь Сезанна — это путешествие между Эксом и столицей, и предпринимать его лучше осенью. Так считал сам художник.
Текст: Мария Сидельникова
Поль Сезанн любил Экс-ан-Прованс осенним. Хотя появился на свет тут зимой — 19 января 1839 года в семье ремесленников. Мать будущего художника, Анна Элизабет Онорин Обер, была шляпной мастерицей, отец, Луи-Огюст, держал шляпную мастерскую. Но его амбиции простирались дальше. В 1848 году он вместе с компаньоном приобрел единственный в регионе банк и тут же гордо присоединил к его названию свою фамилию.
Экс в то время быстро развивался, и состояние семьи стремительно росло. В 1859 году банкир приобрел поместье Жа-де-Буффан в ближайшем пригороде. Породистый дом, окруженный виноградниками и садами, стал семейной усадьбой, а для Сезанна — любимой мастерской и местом уединения. В течение 40 лет, пока поместье оставалось в собственности семьи, «отшельник из Экса» искал здесь тишину и вдохновение. Натюрморты, игроки в карты, купальщики и купальщицы, десятки портретов и автопортретов родились в этих стенах, на этой природе и при этом свете.
В своем единственном сыне честолюбивый Луи-Огюст, разумеется, видел продолжателя дела — дипломированного юриста. Поль Сезанн получил классическое образование: посещал католическую школу, усердно штудировал латынь и древнегреческий, писал стихи, делал переводы, преуспевал в естественных науках и в математике, но планы отца не разделял. Даже дружбу он заводил не с детьми богатых горожан, а с хилым отщепенцем Эмилем, сыном инженера, который возводил в Эксе дамбу. В колледже однажды этому Эмилю устроили страшную травлю из-за его акцента. И есть легенда, что Поль Сезанн на чистом провансальском французском и высоким штилем объяснил обидчикам, куда им стоит отправляться. Эмиль, по наущению матушки, в знак благодарности принес новому другу корзину яблок. И вот, мол, именно с нее и начался любимый сезанновский мотив. Школьный изгой Эмиль, кстати, родился в Париже, подростком туда вернулся и вырос писателем, а фамилия его была Золя.
Эмиль Золя и Поль Сезанн дружили почти 40 лет. И столько же находили поводы спорить, причем яблоком раздора становились самые разные темы, начиная со взглядов на реализм и заканчивая писательскими успехами одного и художественными неудачами второго. Потом их дороги разошлись окончательно. Но перед этим именно Золя поспособствовал тому, что его нерешительный друг все же сделал первые шаги на пути к творчеству.
С 1857 по 1862 годы параллельно с обучением — в лицее, потом на юрфаке, как и хотел отец, и даже уже во время работы в семейном банке — Поль Сезанн посещал бесплатную школу рисования при городском Музее Гране.
Это тот самый музей, чей глупец-начальник и безызвестный скульптор Анри Понтье, правивший с 1892 по 1925 годы, предал художника анафеме: «Пока я жив, ни одной картины Сезанна здесь не будет!» Местные жители до сих пор вспоминают его недобрым словом — и совершенно заслуженно: когда упрямого директора не стало, картин Сезанна в Эксе уже было не найти. Его наследие бодро раскупили американские и российские коллекционеры, оказавшиеся куда дальновиднее и Понтье, и большинства французских музейщиков. Яркое подтверждение: на нынешнюю выставку в Музей Гране экспонаты привезли из Базеля, Гарварда, Лондона, Лос-Анджелеса, Нью-Йорка, Оттавы, Токио, Чикаго. А ведь могли бы быть не гастролерами, а хозяевами.
Занятия в провинциальной академической школе, почитавшей Франсиско де Сурбарана и Хосе де Риберу, все больше увлекали 18-летнего Сезанна. Но отец с матерью все еще тихо надеялись, что это пройдет. «Подумай о будущем! С гением умирают, а на деньги живут!» — пытались они вразумить сына. «Увы, увы, мой бедный Сезанн, жизнь — это шар, который не всегда катится туда, куда хочет его направить рука… Ты взялся за кисть… остается только следовать своему пути»,— строчил ему из Парижа Эмиль Золя, поддерживая в непослушании и призывая направиться в столицу как можно скорее. Ведь тут и пенковые трубки, и вино, и купания в Сене, и любовные истории (пока только в снах, но Сезанн-то приедет и сны станут явью!) — и, разумеется, Лувр с Люксембургским музеем. Из Экса летели ответные послания о проливных дождях, об отпущенных усах и бороде, о подготовке к бакалавриату, о сомнениях, как и на что жить в этом Париже…
«Приезжай смело: если есть хлеб и вино, можно без страха предаться искусству... Жму руку — твой друг»,— не терял надежды Золя. Так он подписывал свои письма к Сезанну — позднее главный источник информации о художнике. Он продолжал их писать даже после выхода романа «Творчество» (1886), который, по мнению многих, положил конец их дружбе. Считалось, что в несчастном, озлобившемся живописце-неудачнике Клоде Лантье Сезанн якобы узнал себя. Хотя образ этот, утверждают исследователи, собирательный. Да и недавно обнаруженное письмо 1887 года опровергает теории об их разрыве после «Творчества». Хотя высокомерный Золя, действительно с годами охладевший к живописи и к поддержке товарищей, прошелся в романе разом по всем — и по Мане, и по Моне, и по Сезанну заодно.
Разрыв между Золя и Сезанном станет почти неизбежным к 1880-м — дистанция росла задолго до этого пропорционально славе Золя. Сезанн, по-прежнему отвергаемый публикой и критикой, болезненно воспринимал успех друга детства. Да и Золя изменился, превратившись, по словам Сезанна, «в грязного буржуа».
Но пока апрель 1861-го и первый, столь долгожданный приезд Сезанна в Париж. С него начинаются бесконечные перемещения художника между уединенным южным уютом и неприступной холодной столицей. Однако на юге, дома, давящая семейная атмосфера: «Самые отвратительные существа на свете и к тому же занудные до невозможности»,— пишет он о родственниках и признается, что близок только с сестрой Марией. Париж же, такой манящий и такой пугающий, каждый раз обдает его холодом неприятия.
Но в самом начале этого пути, окрыленный поддержкой друга детства, Сезанн еще полон надежд и намерен, как он выражается, «поразить Париж яблоком». Он поселяется на улице Преисподней (rue d’Enfer), неподалеку от Золя. И вот же ирония судьбы: его парижская жизнь действительно окажется похожей на хождение по кругам ада. Двадцать лет он будет добиваться признания, ежегодно подавая заявки на участие в Салоне и столь же регулярно получая отказы — сперва его расстраивающие, потом уже привычные, чтобы «вызвать их (членов жюри.— Weekend) на очередную несправедливость».
Сезанн пытался налаживать в столице контакты, хотя с его нелюдимым нравом это было непросто. Воспитанный, вежливый — его любимая фраза звучала как «извините немножко»,— он тихо презирал всех чрезмерно активно пробивающих себе дорогу, считая, что на прыть способы только бесталанные. «Говорить об искусстве — почти бессмысленно. Работа, которая позволяет тебе расти в своем собственном ремесле,— достаточная компенсация за то, что тебя не понимают идиоты».
В Beaux Art его не взяли: экзаменаторы заключили, что он «пишет с излишествами». Но Сезанн поступил в мастерскую Сюиса (по фамилии ее основателя бывшего натурщика Шарля Сюиса) — своего рода диссидентский кружок, рассадник фронды и вольнодумия, а также получил аккредитацию «кописта» в Лувре. И это была его художественная школа, а Делакруа, Пуссен стали главными учителями. «Я хотел бы вложить разум в траву, а слезы — в небо, как Пуссен… Представьте себе Пуссена, приведенного в согласие с природой, вот так я понимаю классика».
В то же время Сезанн был твердо уверен, что Лувр, хоть и азбука для любого художника, но изучать языки великих мастеров нужно лишь для того, чтобы освободить свой взгляд и найти свой стиль, а никак не позаимствовать его. И так он неустанно работал: мазок за мазком, картина за картиной, год за годом, смешивая тончайший оттенок зеленого с красным, чтобы заставить рот выглядеть грустным, а щеку улыбающейся, или, наоборот, удушая полотно жирным плотным слоем, чтобы потом нервно пробираться сквозь эту вязь острым мастихином, ведь «килограмм зеленого зеленее, чем грамм того же цвета».
Помимо Эмиля Золя, в Париже Поль Сезанн сближается с Камилем Писсарро. В этом честном, скромном, благородном художнике он видел надежную поддержку. Однако картины Писсарро, Ренуара, Моне и даже Мане принимают на Салон, а его — нет. Несмотря на череду отказов, Сезанн продолжает писать свои натюрморты, веря, что придет день, «когда одна-единственная оригинально написанная морковь совершит переворот в живописи».
С чередой творческих невезений Сезанна на время примирит влюбленность. Обычно он скрытен и неловок в отношениях с женщинами, но тут друзья его не узнают. Даже бороду сбрил! Возложил «свои власы на алтарь Венеры победоносной!» — напишет Золя. А все ради 19-летней Гортензии Фике, девушки из очень простой семьи. Потеряв мать, она жила с отцом, работала брошюровщицей и подрабатывала натурщицей. В 1872 году у них с Сезанном рождается их единственный сын Поль. Гортензия проведет рядом с Сезанном и в его тени всю жизнь — он тщательно скрывал их отношения, боясь гнева авторитарного родителя и рискуя остаться без содержания. Официально они поженились только 17 лет спустя, за несколько месяцев до смерти отца. В Эксе Гортензию, разумеется, ровней Сезаннам не считали.
Жизнь ГортензииИсточников сведений о ней почти нет — ни писем, ни воспоминаний знакомых, ни личных вещей. Беллетристы обычно изображают ее либо в общих чертах: мол, внешность непримечательная, любила Швейцарию, с удовольствием пила лимонад и играла в карты. Еще рисуют через современную призму: Сезанн относился к ней как к яблоку — сиди часами и не двигайся.Терпения ей действительно было не занимать, в этом сходятся все свидетели их жизни, но отношение Сезанна к любой модели, по сути, было рабским. В таком контексте она выступает образцовой жертвой мужских амбиций и страхов.Сезанн боялся не только отца, но и женщин, которых страстно желал писать, но не знал, как к ним подступиться: «Женщины — расчетливые, так и норовят вцепиться когтями!» За всю свою жизнь он создал 26 портретов мадам Сезанн. Немного, если смотреть в общих масштабах: у него более 600 портретов. Но чаще, чем ее, он писал только сына. А дольше — на протяжении 28 лет — никого. Поля он закончил писать в его 16 лет.
Франко-прусскую войну (1870–1871) Сезанн пересидел на юге, поскольку, как и большинство южан, полагал, что сражаться — дело северное, столичное. После наступления мира Золя вновь призывал друга вернуться: «Рождается новый Париж! А с ним начинается наше новое царствование!»
В 1874 году Сезанн участвует в коллективной выставке у Надара на бульваре Капуцинок, 35 (Писсарро, Ренуар, Моне, Моризо, Дега и другие), которая положит начало импрессионизму. Именно она станет отправной точкой и для робкого признания со стороны коллекционеров. К удивлению для самого художника, на его «Дом повешенного» (1873) нашелся покупатель. Уважаемый любитель искусств граф Арман Дориа выложил за нее 300 франков. Что привлекло графа, он сам не мог объяснить. Может, идеальная архитектура картины — дом, словно парящий, трещина в стене, наслаивающиеся ветки деревьев, теплый свет. А может, тревога, буквально висящая в воздухе, место, словно звенящее зловещей тишиной. Такая странная покупка, естественно, подорвала репутацию графа в глазах знатоков из его окружения.
Позже «Дом» из коллекции Дориа попадет к Виктору Шоке — скромному чиновнику и коллекционеру на досуге. Он-то по-настоящему и открыл Сезанна.
И хотя первую персональную выставку художника в 1895 года организовал маршан Амбруаз Воллар, потом официальный и всеми признанный пропагандист его наследия, но импульс к славе дал именно Шоке. Критики тоже уже начали понемногу признавать честность художника Сезанна, но все же кляли его «дезориентирующие дисбалансы» — накренившиеся, словно подвыпившие дома, такие же фрукты вместе с вазами. А Шоке, вопреки всеобщему неодобрению, покупал его работы, видя в них что-то от Делакруа, чьим большим поклонником он был. И как тут не вспомнить, чем занимался Сезанн в Лувре?
Главным сводником Шоке и Сезанна выступил Ренуар. Но для коллекционера самым трудным оказалось не покупать, а привозить картины домой — жена не пускала с ними на порог.
Воллар в своей книге рассказывает забавную тактику Шоке. Картины просто «на показать» в дом Шоке приносил как раз Ренуар. Слово за слово — художник уходил и якобы случайно забывал полотно. Мадам потихоньку привыкала. Например, так было с «Купальщицами».
С 1877 года Сезанн больше не выставляется с импрессионистами, но все еще отправляет заявки в Салон. Всю жизнь он стучался в эти двери, которые ему так и не открылись. Но намечается первый коммерческий успех. В 1892 году Сезанн создает одно из своих важнейших произведений — пишет «Игроков в карты». И в том же году Воллар впервые увидит картины Сезанна у «старика Танги» — или «папаши Танги», как его еще звали, скромного торговца красками с улицы Клозель. В Париже это были известный адрес и известный персонаж: бунтарь, чудом переживший Коммуну, слыл благодетелем всех непризнанных художников — Винсента Ван Гога, Камиля Писсарро, Поля Гогена. И он очень полюбил Поля Сезанна.
Когда у художника нечем было расплатиться за краски, он оставлял папаше Танги свои картины. А если случайный прохожий зацеплялся глазом за «ужасы» в витрине, то торговец тут же вел его в мастерскую Поля Сезанна неподалеку. Там предлагал выбрать: маленькую картину — за 40 франков, большую — за 100, а если и таких денег не было, то можно было буквально за копейки вырезать себе яблок на холсте — и не только из этюдов, но и порой из вполне готовых картин.
Этих «лихих девяностых» Воллар уже не застал — к моменту знакомства с маршаном Сезанн уже забрал у Танги ключи от своей мастерской. Да и сам «папаша» смекнул, что что-то такое происходит и бывший аутсайдер стал вызывать не просто любопытство, но коммерческий интерес. Так что своих «сезаннов» Танги впредь считал настоящими сокровищами.
Амбруаз Воллар уже некоторое время вынашивал идею выставки Сезанна, но после начала шумихи в 1894-м с передачей Люксембургскому музею коллекции Гюстава Кайботта, в которой помимо работ Эдгара Дега, Эдуара Мане, Клода Моне, Камиля Писсарро, Пьера-Огюста Ренуара и Альфреда Сислея были и картины Поля Сезанна, решил, что сейчас самое подходящее время.
С тем чтобы набрать холстов для выставки, проблем не было. Лучшие полотна был готов одолжить Писсарро. Но требовалось согласие художника. А вот найти его самого оказалось непросто. Кто-то увидел его за работой в Фонтенбло и сообщил Воллару. Тот помчался по лесам и полям, но Сезанна уже и след простыл. Преследование нелюдимого творца только больше подогревало интерес азартного маршана.
В итоге после долгих мытарства и общения через несколько рукопожатий письменное согласие на выставку от Сезанна Воллару принес сын художника Поль. Сезанн-старший предпочел остаться в тени: лично они с Волларом познакомятся только год спустя в Эксе.
На выставку из мастерской Сезанна маршану удалось получить около 150 картин. Все они были свернуты в рулоны. Сезанн считал, что рамы занимают слишком много места, да и вообще — кому они нужны? Впрочем, такое хранение нередко спасало картины от гнева автора. А художник выходил из себя часто и по самым пустым поводам, и тогда страдали холсты — особенно те, что на мольбертах под рукой. А рулон пока развернешь, гнев уже утих.
«Леда и лебедь», «Автопортрет художника», «Портрет мадам Сезанн в оранжерее», «Мадам Сезанн в зеленой шляпе», «Большой сосновый холм», «Корзина с яблоками» — сегодняшняя классика Поля Сезанна была впервые выставлена на улице Лаффит в художественном центре Парижа в декабре 1895 года.
Конечно, эта выставка оказалась судьбоносной: и признание мировым художественным сообществом Сезанна как одного из величайших художников своего времени не заставило себя ждать. Реакция публики, впрочем, была разной. Кто-то клял автора, кто-то сокрушался о нравах, признанные мэтры захлебывались злобой: да разве это цветы? да видел он их вообще когда-нибудь живьем?! Один слепой, пришедший с «насмотренным сопровождающим», сперва заявил, что если и купит Сезанна, то только из уважения к Золя. Но, подержав в руках одно из полотен, написанных мастихином, тут же велел его упаковать: «Хотя я и страстный поклонник рисунка,— приводит Воллар в своих мемуарах его слова,— я не прочь видеть, как художник отдается своим впечатлениям. Потому что я, сударь, за искреннее видение».
Прозрение широкой аудитории, которого так жаждал Сезанн, придет к нему только после смерти. Как и официальное признание. В последние годы он больше не возвращался в Париж — обосновался затворником в Эксе, работал в своей новой мастерской. Незадолго до смерти к нему в последний раз приехал Амбруаз Воллар. Художник, несмотря на хронический диабет, который лишал его сил, продолжал писать. «Так что, в Париже теперь считают, будто то, что я делаю, это хорошо? Вот бы Золя сейчас был здесь — теперь, когда я создаю шедевры!»
22 октября 1906 года Поль Сезанн умер в родном Экс-ан-Провансе — за работой.
В Telegram каждый день Weekend. А у вас еще нет? Присоединяйтесь!