Он явился внезапно, словно древний дух, призванный волей художника. Не плод долгих размышлений, а вспышка озарения, навсегда отпечатавшаяся на холсте. Начав портрет любимой жены, Врубель внезапно соскоблил её почти готовый лик, чтобы дать жизнь иному — старому, морщинистому, с пронзительными голубыми глазами, в которых читалась вся тоска мира.
В 1899 году, в тихом имении княгини Тенишевой, в орловском селе Хотылёво, случилось необъяснимое. Михаил Врубель начал писать портрет жены Надежды Забелы, а пробудил к жизни существо, которое сам называл «Сатиром», а критика нарекла «Паном».
Но как такое произошло?
Возможно, всему виною этот пейзаж, дышащий сыростью и окутанный серебристой дымкой утра, который перестал быть просто фоном. Именно он стал проводником, когда сквозь тонкую пелену краски проступило новое измерение — то, где у подножия берёз, в прохладной мгле, дремлют сами духи леса.
Говорят, виной тому был лишь недостаток холстов. Нет, мне кажется это была не случайность и не сознательный выбор. Кисть вышла из-под власти разума. Это было нечто мистическое, когда личное — портрет любимой — безропотно уступило место творческому порыву.
Так на свет явился он — не античный бог из мифов Эллады, а существо выросшее из сырой тёмной почвы русских лесов. В его венах — сок берёз, в его бороде — путаница мхов, в его усталых пронзительно-голубых глазах — отблеск славянского неба. Он леший — леший, дух-хозяин, хранитель тайн, что не подвластны времени.
Взгляните в эти глаза! Это не глаза мифического Пана, преследующего нимф. Это взгляд самого леса. В нём — древнее, почти уставшее знание. Он не пугает — он видит насквозь. Видит ту трепетную девочку, что заблудилась в грибную пору, и старого лесника, читающего приметы, как книгу. Он видел, как росли эти дубы, и как падали от топора другие. В его взгляде — молчаливое принятие всего сущего: жизни, тления и вечного круговорота.
Он до сих пор смотрит на нас с холста. Не настаивает, не требует. Он просто ждёт. Ждёт, когда мы, наконец, остановимся, замедлим бег и, быть может, узнаем в его глазах то, что давно забыли: сладкую тоску по тому таинственному, что прячется в шелесте листьев за околицей. Он — привет из мира, который мы почти утратили, но который всё ещё здесь, в самой нашей крови, в самой нашей памяти.