*создано на основе биографии Н. С. Гумилева и исследовании на тему «Почему в поэзии Гумилева муза любви и муза странствий встречаются на одном поле?»; использованы подлинные цитаты поэта из писем и дневников; цитирование стихотворений из ПСС в 10 томах.
Мизансцена — где-то в Африке…
Ж - журналист
Г - Гумилев
Ж: Многим поэтам серебряного века свойственна катастрофичность. Речь не только о ветрах эпохи, но и о поэтическом страхе утраты вдохновения — страх от того, что пройдет душа, а придется еще жить. Вам этот страх знаком?
Г: Не понял вопрос.
Ж: Вам было когда-нибудь страшно?
Г: Отвечу кратко. Я улыбался и курил за пять минут до того, как меня расстреляли. Мне никогда не было страшно. Главное правило — идти по пути наибольшего сопротивления. Если приучить себя этому, не будет страшно ничего. Я так шел во всех обстоятельствах жизни.
Ж: Вот и всю вашу лирику можно описать так: «Я не боюсь уже ничего». Это лишь образ «аскета-рыцаря» – бесстрашного исследователя экзотических стран или лирический герой всех стихотворений – проекция на вас?
Г: Вся моя жизнь укладывалась в схему авантюрного романа. Я с детства вырабатывал романтический, бунтарский стиль поведения. С трудом учился, но в 8 классе издал свою первую книжку. Мог часами стоять перед зеркалом и убеждать себя, что с каждой минутой становлюсь красивее.
Ж: И одним ударом ноги могли разбить дерущихся псов…
Г: Да. Почитайте записки Чехова, там много историй из моей биографии. Про псов тоже.
Ж: Вы пошли на фронт одним из первых, получили два Георгиевских креста, стали Героем войны — все это ради признания? Или «топлива» для творчества?
Г: Не угадали. Я сам хотел воевать за Родину, я всегда был патриотом.
Ж: Вы сказали про книжку в 8 классе. Давайте еще вспомним – в детстве вы часто слышали разговоры взрослых о дальних странах, тогда же доставали карту и начинали чертить маршруты. Вы могли представить, что однажды будущий король Эфиопии подарит вам реку, назвав вашим именем?
Г: Не мог. Хотя всегда знал, что я здесь не просто так. Про Эфиопию, конечно, думать не мог, хотя ко всему экзотическому меня тянуло всегда. «Жирафа», например, написал, когда всерьез ко мне, как к поэту, еще никто не относился. Да и к тому времени я еще не ездил в Африку, а только грезил о ней. Поэтому, все закономерно. Разрешите процитировать мои же строки: «Древний я отрыл храм из-под песка, // Именем моим названа река, // И в стране озёр пять больших племён, // Слушались меня, чтили мой закон…». Я стремился к этому.
Ж: Если правильно понимаю, подвиг и мечта – главные мотивы вашей лирики. Вы и в жизни в первую очередь воин и поэт? Или еще и человек, ищущий любви и счастья в простом, вне странствий?
Г: Для меня странствие — не просто перемещение в пространстве. Это глубокий внутренний процесс, через который я познаю себя. Знаете, я человек, который не может жить в оковах. Именно благодаря путешествиям и опыту женитьбы понял это. Счастье в простом… а что для вас «простое»?
Ж: Дом, семья, друзья…
Г: Для меня это как раз сложное. Так оказалось.
Ж: И что все-таки сильнее: страсть к путешествиям или любовная страсть?
Г: Да что ж такое… не люблю ставить себя перед ложными выборами. Одно не исключает другого. Если ждете этих слов, скажу. Меня в мире интересовало только то, что связано с Ахматовой, так было и будет всегда.
Ж: Как вы уже сказали, ваша импульсивная, огненная натура не позволяла вам жить спокойной семейной жизнью. Вы оба понимали это?
Г: Да.
Ж: Вы делали предложение Анне Ахматовой три раза и каждый раз терпели отказ. Только на четвертый она сказала «да», а через неделю после свадьбы вы уехали в Африку. Вы уверены, что не страдали оба? Если страсть к путешествиям была настолько сильна, зачем нужна была Анна?
Г: В интервью с Блоком вы не спрашивали у Александра, зачем нужна Менделеева. Отвечу так — мы в итоге развелись, и если Аня и любила меня, то очень скоро разлюбила. Так что вопрос, кто кому был не нужен. Но мы абсолютно не подходили друг другу. Хотя и начиналось все так восхитительно… Я мечтал, чтобы Аня была не только моей женой, но и моим другом, веселым товарищем. Ей же хотелось мучить и терзать меня, устраивать бурные сцены ревности с объяснениями и бурными примирениями. В итоге она вышла второй раз замуж. Я понимаю, что не лучший муж, но Шилейко в мужья вообще не годится.
Ж: И это тоже закономерно… Ваши современники постоянно подчеркивали томность вашей супруги, отсутствие жизни. Вы сами, создавая образ музы любви, пишете: «Усталый ребенок с бессильною мукою взгляда», «И когда я увидел твой взор,//Где печальные скрылись зарницы,//Я заметил в нем тот же укор,//Тот же ужас измученной птицы».
Г: Эта томность была по большей мере напускной. Образ, созданный и усиленный личностным складом. Сколько раз я просил ее быть чуть-чуть попроще, хотя бы на светских мероприятиях повеселее…
Ж: Хорошо. В стихотворении «Эзбекие» вы пишете уже про себя: «Я женщиною был тогда измучен, // И ни соленый, свежий ветер моря, // Ни грохот экзотических базаров, // Ничто меня утешить не могло». Анну Андреевну экзотические страны никогда не интересовали. Вам тяжело было смириться с тем, что этот интерес никогда не будет разделен супругой?
Г: Мне тяжело было смириться только с тем, что Аня мне изменила. Процитированные вами строки: «Я женщиною был тогда измучен…», — относятся как раз к тяжелому для меня периоду. Узнав об измене, я поплыл Константинополь, пробыл там неделю, потом в античную Смирну. Там случился мимолетный роман с какой-то гречанкой – от отчаяния, конечно. Добрался до Парижа почти без денег. Впервые плыл морем, побывал в экзотических местах, но это никак не отвлекло меня от тягостных мыслей. Тут уже нет речи о том, будет ли Аня со мной путешествовать. В этих путешествиях я сбегал от нее, от себя, от своих чувств. Я не мог предложить ей вместе поплыть в Марсель и начать новую жизнь. Это было невозможным.
Ж: Насколько понимаю, любовь — катализатор, усиливающий тягу к странствиям, потому что в любовном поединке ваш лирический всегда проигрывает. Анна Ахматова знала, что между ней и Африкой, вы всегда выберите Африку и в одиночестве будете продолжать свой путь конквистадора?
Г: И тут буду краток. Поэт обязан быть все время влюблен, это еще важнее, чем любовь к путешествиям. Про Африку, конечно, знала, я всегда и выбирал. И опять же скажу, что она не грустила об этом сильно – с ее стороны это был брак ради брака. А я был очень молод. У каждого из нас есть свои скелеты в шкафу, о которых говорить будет излишним, но мы расстались на мирной ноте. После того, как узнала о моей смерти – приехала в Ленинград на панихиду, стихи посвятила. Приятно.
