Меня зовут Алексей. Моя жизнь разделилась на «до» и «после» так резко, что до сих пор голова идет кругом. Мне восемнадцать, а чувствую я себя лет на сто.
Помню отца смутно, как теплое большое облако, которое смеялось, подбрасывало меня к потолку и пахло ветром. Он был военным.
А потом заболел дед. Мой строптивый, но бесконечно добрый дед, единственный родной человек отца. Лечение стоило бешеных денег. И папа предложил маме – подписать контракт на работу в горячей точке. Компенсация за риск полагалась семье погибшего военного. Она была огромной.
Мама долго плакала, но согласилась. Дед ругался, говорил, что не надо, что он свое пожил, но его не слушали.
Помню, как каждую неделю нам приходили письма. Конверты, пахнущие чужими странами. Он писал мне и маме, что любит нас, что скоро вернется, что я должен быть главным мужчиной в доме и защищать маму. Я хранил эти письма под подушкой.
Письма приходили ровно полгода. Потом резко прекратились. А еще через месяц пришло другое письмо. Официальное. Извещение о гибели.
Мама сломалась. Ее как подменили. Сначала она просто лежала и смотрела в потолок. Потом в доме появился запах спиртного. А потом пришла компенсация. Очень большие деньги.
И все понеслось под откос. Деньги текли рекой. Мама не работала, покупала что-то ненужное, спускала тысячи в магазинах. А потом в ее жизни появился Он. Сергей. Слабый, с хитрющими глазками, он видел легкие деньги и тут же прилип.
Через год они сыграли пьяную свадьбу. А вскоре у них родились свои дети – сначала девочка, потом мальчик. Деда моего, который после смерти сына и всей этой истории слег окончательно, отправили в больницу. Он умер от рака, завещав мне свой старый, но такой родной и крепкий дом. Мне – но только после совершеннолетия.
С этого момента я стал для них чужим. Ненужной обузой. Мама пила, Сергей пил. Деньги кончились мгновенно. Они продали наш дом, переехали в дедовский, который по документам еще не был моим, но они считали его своим.
Меня перестали кормить. Говорили: «Большой уже, сам заработаешь». Не покупали одежду. Старые куртки были мне малы, зимой я мерз ужасно. В школу ходил в том, что есть. Учеба пустилась на самотек – кто будет делать уроки, когда тебя заставляют мыть полы во всем доме или идти разгружать вагоны, чтобы принести хоть немного денег? Все, что я зарабатывал, я был обязан отдавать «в семью». За недодачу – крики, а то и ремень.
Особенно издевалась их дочь, моя сводная сестра Катя. Она, на два года младше, обожала ябедничать, что я на нее смотрю косо или что-то у нее взял. Ее слова были законом. Младший, Ванька, просто повторял за всеми и мог пнуть исподтишка.
Мне было четырнадцать, когда случилось то, что перевернуло все. Я устроился на стройку помогать – таскать кирпичи. День был адски жарким, я очень устал и разбил несколько плиток. Хозяин, злой мужик, сказал, что за брак деньги не заплатит. Я умолял его, но он выгнал меня, сунув в руку лишь сотню на «проезд».
Домой я пришел пустой. Злой, уставший, голодный. Сергей сразу потребовал деньги. Я протянул ему жалкую сотню. Он закричал: «Где остальные?! Нажрался, сволочь? Спрятал, да?!» Мама молча смотрела в стол, наливая себе очередную рюмку. Они не поверили мне. Ни на секунду.
Сергей в ярости схватил меня за шкирку, выволок из дома и вышвырнул на улицу. Было уже прохладно. Я стучал в дверь, плакал, умолял. Дверь открылась, и мои немногочисленные пожитки полетели мне вслед. «Чтобы духу твоего тут не было!» – проревел Сергей и захлопнул дверь. На следующий день я обнаружил, что замки поменяли.
Началась моя жизнь на улице. Лето еще позволяло ночевать в парках или на вокзале. Охранники постоянно гоняли. Еду добывал на помойках за магазинами. Иногда удавалось заработать копейки, подавая сумки на рынке или собирая бутылки. Я постоянно голодал, боялся каждого звука, каждого взгляда.
С наступлением осени стало невыносимо. Холод пробирал до костей. Меня гоняли ото всюду, пару раз избивали подростки постарше, отбирая жалкие гроши. Я искал любое укрытие: подъезды, холодные подвалы, заброшки.
В один из таких дней, промозглый и дождливый, я брел по улице гаражного кооператива. Ноги подкашивались, в глазах темнело. Я помню, как споткнулся о бордюр и больше не смог подняться. Все поплыло.
Очнулся я от запаха бензина, металла и крепкого чая. Над склонился мужчина с усталым, но добрым лицом и руками, исцарапанными до крови машинным маслом. Он молча поднес к моим губам кружку с сладким чаем.
· Жив, – констатировал он. – Держись, парень.
Его звали Николай Петрович. Он отвез меня к себе в маленькую квартирку, накормил, дал поспать. Он был механиком. Когда-то у него была семья – жена и дочка-ровесница мне. Но жена ушла к другому, сломав ему жизнь. Он тоже ушел в запой, в отчаяние, но однажды посмотрел на старый фотоальбом и понял, что должен жить ради дочки, которую видел только по выходным. Он завязал, с головой ушел в работу, прошел путь от простого слесаря до владельца небольшой, но своей автомастерской. Дочка жила с матерью в другом городе.
Я стал понемногу помогать ему в гараже. Сначала просто подавал инструменты, мыл запчасти. Мне безумно нравилось это место – оно пахло решением проблем, порядком. Здесь сломанное становилось целым. Николай Петрович видел мой интерес и начал учить. Он показал мне, как менять масло, как определять неисправность по звуку мотора, как чинить стартер.
Мы нашли общий язык. Два одиноких человека, у которых отняли прошлое, но которые не сдались. Мы работали молча, понимая друг друга с полуслова. Он стал мне ближе любого родственника. Я жил у него, мы вместе готовили ужины, смотрели старые боевики, чинили его «дедушкин» ВАЗ-2101.
Так прошли четыре года. Я вырос, окреп, стал хорошим механиком. Николай Петрович стал мне отцом. По-настоящему.
В день моего восемнадцатилетия пришло письмо из юридической конторы. Я распечатал его с дрожащими руками. Это было подтверждение о вступлении в права наследования. Дом моего деда теперь принадлежал мне.
Но в нем жили они. Мать, Сергей, их дети. Я знал, что Катя в шестнадцать лет уже беременна, а ее брат Ваня, по слухам, связался с плохой компанией и сбежал из города.
Радости не было. Была тяжелая, свинцовая уверенность в предстоящей борьбе. Я нашел адвоката, собрал все документы. Но решил поговорить с ними по-человечески.
Встреча была ужасной. Дом был грязным и запущенным. Мать постарела на двадцать лет, Сергей был агрессивен.
· Ты! – закричала мать, едва меня увидев. – Пришел выгонять нас? Родную мать на улицу?!
· Этот дом мой, по завещанию деда. Я хочу его продать. Вы получите часть денег, сможете снять жилье.
· Да как ты смеешь! Это наш дом! Мы здесь живем! – орал Сергей.
И тогда они перешли к шантажу.
· Ты посмотри на нее! – мать указала на Катю, сидевшую на диване с огромным животом. – Она беременна! Твоя племянница! Ты выгонишь ее на улицу? Она умрет! Ты станешь убийцей! Мы никуда не уйдем! Это наш дом!
Я смотрел на их озлобленные, перекошенные лица и не видел в них ни капли родства. Только чужие, враждебные люди, которые отравили мне детство и теперь хотят отнять мое будущее.
Сейчас я пишу это, сидя в гараже Николая Петровича. Завтра у меня встреча с адвокатом. Мы подадим в суд о выселении. По закону я прав. Но в голове постоянно звучит их голос: «Убийца! Ты выгонишь беременную сестру!»
А что вы думаете? Я прав? Должен ли я поступить по закону, невзирая ни на что? Или попытаться их понять? Они – семья, пусть и такая уродливая. Но разве семья так поступает? Я в полном смятении. Как поступить правильно?
Я обязательно напишу потом, чем все это закончилось.