Кот орал на весь подъезд. Анна Степановна поднималась на четвёртый этаж и слушала, как соседский Барсик требует еды. Сумки с крымскими сувенирами оттягивали руки, в лифте снова стояла лужа.
Ключ поворачивался туго. Замок что ли заело?
Пахло чужим. Не своим порошком, не своими духами. Пахло... детскими какашками и жареной картошкой.
— Что за...
На кухонном столе стояла синяя кружка. Дешёвая, пластмассовая, с наклейкой "Человек-паук". У неё таких не было. Её кружки — белые, из маминого сервиза, который тридцать лет берегла.
Оксана не отвечала на звонки. Третий гудок, четвёртый...
— Алё?
— Кто жил в моей квартире?
— Мам? Ты как рано вернулась!
— Отвечай на вопрос.
— Какой вопрос? О чём ты?
— На моей кухне стоит детская кружка с человеком-пауком.
Пауза. Слишком длинная.
— Мам, я потом объясню...
— Объясняй сейчас. Немедленно.
— У Танечки потоп был дома... с малышом некуда деваться... я на недельку...
— На недельку? У меня тут постель чужая лежит!
— Мам, ну не кричи... Соседи услышат...
— Плевать на соседей! Сколько она платила?
— Кто?
— Твоя Танечка!
— Да символически... за свет там...
— Сколько?!
— Восемнадцать... но мам, это же...
Анна Степановна отключила телефон.
В спальне висел чужой халат. Мужской, полосатый, с пятном на рукаве. В ванной — детский горшок розового цвета и пачка памперсов. А в холодильнике — банка детского питания и бутылка пива.
Анна Степановна села на кровать. Руки тряслись. Кто-то спал здесь три недели. Кто-то варил кашу ребёнку на её плите. Стирал детские трусики в её машинке.
— Сука, — сказала она вслух и испугалась собственного голоса.
Материться в пятьдесят девять — неприлично. Но другого слова для дочери не находилось.
Оксана приехала через два часа. Привезла Кирилла и огромный торт.
— Мам, ну зачем ты так... Вот, тортик твой любимый...
— "Наполеон" не люблю. Ты путаешь с тётей Клавой.
— Да? А я думала...
— Ты много чего думаешь неправильно.
Кирилл бросился к бабушке.
— Баба Аня! Я тебя ждал-ждал! А где мой самолётик? Я его под диваном оставил!
— Какой самолётик?
— Синий такой. Который жужжит.
Анна Степановна посмотрела на Оксану. Та отвернулась.
— Наверно, закатился куда-нибудь, — буркнула дочь.
— Или его чужой ребёнок сломал, — сказала Анна Степановна.
— Мам, ну хватит уже! — Оксана швырнула сумку на диван. — Танька аккуратная, ничего не трогала!
— Кроме моих вещей, моей постели и внуковой игрушки.
— Да что ты как цепляешься! Самолётик стоит копейки!
— Дело не в цене.
— А в чём?
— В том, что ты решила за меня.
— Решила что?
— Кому можно жить в моём доме.
Оксана закурила — привычка дурная, которую Анна Степановна терпеть не могла.
— Мам, ну ты же сама говорила — пора жить для себя. Вот я и подумала...
— Ты подумала, как на мне денег заработать.
— Не на тебе, а на квартире!
— Моей квартире.
— Ну твоей, твоей! Мам, нам же деньги нужны были!
— На что?
— Ванную ремонтировать. Там плитка вся отвалилась, дыра в потолке.
— И сколько ремонт стоит?
— Тысяч сто пятьдесят... с работой...
— А Танечка заплатила восемнадцать.
— Мам, ну хоть что-то! — Оксана нервно затягивалась. — А то совсем без денег остались!
Кирилл играл в детской и напевал песенку про паровозик. Голосок чистый, звонкий. Единственное хорошее в этой истории.
— Кириллушка, иди сюда, — позвала Анна Степановна.
Мальчик прибежал, вскарабкался на колени.
— Баба Аня, а почему мама такая сердитая?
— Не знаю, внучек.
— А ты сердитая?
— Нет. Грустная.
— Почему грустная?
— Потому что... — Анна Степановна не знала, как объяснить пятилетнему ребёнку предательство. — Потому что мама сделала нехорошо.
— А что нехорошо?
— Взяла чужое без спроса.
— А! — глаза Кирилла загорелись пониманием. — Как Петька в садике! Он мою машинку взял и не отдаёт!
— Примерно так.
— А Петьку за это в угол ставят.
— Взрослых в угол не ставят.
— А что делают?
— Расстраиваются.
Михаил появился к вечеру, забирать семью. Стоял в прихожей, мялся.
— Анна Степановна, я хотел... ну это... извиниться.
— За что?
— За то, что... ну согласился на это всё.
— Ты был против?
— Да в общем... не то, чтобы против... но неудобно как-то...
— Но согласился.
— Оксанка настояла. Говорит — мать не узнает, а нам деньги позарез нужны.
— Нужны...
— Ванная у нас течёт. Соседей снизу заливаем. Грозятся в суд подать.
Анна Степановна кивнула. Хоть объяснение нормальное, не про машины-отпуска.
— А предупредить меня? Спросить разрешения?
— Я говорил. Но Оксанка сказала — зачем маму расстраивать. И так у неё стресс с выходом на пенсию.
— Мам, ну ладно тебе дуться! — Оксана выходила из детской, где укладывала Кирилла. — Ничего же страшного не случилось!
— Не случилось?
— Ну да! Квартира целая, вещи на месте. Танька аккуратная.
— Кроме халата в спальне и горшка в ванной.
— Ну забыла пару вещей! С кем не бывает!
— А самолётик Кирилла где?
— Да... ну... сломался там...
— Как сломался?
— Танькин малой играл... дети же... того...
Анна Степановна закрыла глаза. Чужой ребёнок ломал игрушки её внука в её квартире за её счёт.
— Мам, ну купим новый самолётик! Лучше прежнего!
— На мои деньги?
— Мам!
— Ключи отдавай.
Память выползала, как червяк из земли. Оксана в три года тащит чужую куклу из песочницы.
— Мама, хочу такую!
— Это не наша кукла, дочка.
— А почему не наша?
— Потому что у куклы есть другая мама.
Тогда Оксана расплакалась, но куклу отдала. А сейчас...
Или в школе. Учительница вызывает.
— У Оксаны проблемы с.. ну... чужими вещами.
— Что значит проблемы?
— Берёт без спроса. Ручки, ластики. Вроде мелочи, но...
— Поговорю с ней.
Поговорила. Оксана обещала исправиться. На время исправилась.
— Мам, а что теперь будет? — спросила Оксана, когда Кирилл уснул.
— Что что?
— Ну с нами... с отношениями...
— А что должно быть?
— Не знаю... Ты же мать...
— Мать — не значит дура.
— Я не это имела в виду!
— А что?
— Ну... что мы семья... что должны друг другу помогать...
— Помогать — да. Обманывать — нет.
— Я не обманывала!
— А что тогда делала?
— Возможностью воспользовалась!
— Вот именно. Моей возможностью.
Михаил курил на балконе, пепел стряхивал в горшок с геранью. Анна Степановна вышла к нему.
— Михаил, честно скажи — сколько Танька заплатила?
— Восемнадцать... как Оксанка сказала...
— А по факту?
Он затянулся, выдохнул дым.
— Двадцать пять.
— Так. А остальное куда?
— Оксанка взяла... на расходы... ну комиссионные типа...
— Понятно.
— Анна Степановна, вы уж простите... Я понимаю, что нехорошо получилось...
— Ты понимаешь, а жена нет.
— Она просто... ну... привыкла, что вы всегда поможете...
— Поможете и обмануть можно?
Михаил промолчал.
Крым был хороший. Анна Степановна жила в частном секторе у тёти Лиды, подруги молодости. Домик маленький, но море рядом, виноград во дворе. Ходила на рынок, покупала черешню по пятьдесят рублей за килограмм — дома такая двести стоит.
— Анечка, ты прям расцвела! — говорила тётя Лида. — Что с тобой?
— Отдыхаю.
— От чего?
— От взрослой дочери.
— А-а-а.. понятно. У меня сын тоже... до сорока лет на шее висел.
— И как отцепился?
— Да я его в шею погнала! Хватит, говорю, сиськи сосать!
Они сидели на веранде, пили домашнее вино и смотрели на море. Анна Степановна думала — а что, если не возвращаться? Остаться здесь, снимать комнату, жить тихо...
Но там остался Кирилл. Внук ни в чём не виноват.
Первые дни после возвращения прошли в ревизии. Исчезла серебряная ложечка — бабушкина, ещё царских времён. Зеркало в ванной треснуло. А в туалете стояла детская накладка на унитаз — пластиковая, с картинками.
Анна Степановна методично составляла список пропаж и поломок. Юридическое образование не прошло даром — документировать ущерб умела.
Позвонила слесарю — поменять замки. Хватит.
— Баба Аня, а почему у нас новые ключи? — Кирилл крутил в руках блестящую связку.
— Потому что старые потерялись.
— А где потерялись?
— У мамы.
— А она найдёт?
— Нет, внучек. Не найдёт.
Мальчик пожал плечами — детская логика проще взрослой. Потерялось — значит, потерялось.
— Баба Аня, а можно мы мультики посмотрим?
— Можно.
Они устроились на диване. Кирилл прижался к бабушке, тёплый, пахнущий детским шампунем. Анна Степановна гладила внука по голове и думала — ради него стоило вытерпеть всё. Но терпеть дальше — значит, показать плохой пример.
— Мам, открывай! Это я!
Оксана барабанила в дверь, хотя звонок работал исправно. Анна Степановна не торопилась открывать.
— Что случилось?
— Да ключ не подходит! Ты что, замки поменяла?
— Поменяла.
— Зачем?!
— Затем, что старые в чужих руках были.
— Мам, ну открой! Кирилл проситься хочет!
Анна Степановна открыла. Оксана влетела как ураган, лицо красное от злости.
— Ты что, совсем рехнулась? Замки менять!
— Не рехнулась. Обезопасилась.
— От кого обезопасилась? От родной дочери?
— От родной дочери, которая сдаёт мою квартиру налево.
— Я не сдавала! Помогла подруге!
— За двадцать пять тысяч.
Оксана споткнулась на полуслове.
— Откуда... Михаил что ли настучал?
— Сама догадалась. Восемнадцать ты мне сказала, а остальные семь в карман положила.
— Мам, ну да, взяла комиссионные... Ну и что такого?
— Комиссионные за продажу моей квартиры?
— Не продажу, а аренду!
— Без моего согласия?
— Да ты всё равно не жила там!
— Не жила?
— Три недели отсутствовала!
— И что? Квартира перестала быть моей?
— Мам, ну ты же умная... понимаешь... нам ванную срочно ремонтировать надо... соседей затапливаем...
— А до этого на что тратили деньги?
— На что, на что... На жизнь! На ребёнка! На кредиты!
— На какие кредиты?
— Машину купили в кредит... телефоны новые... да мало ли что!
Анна Степановна вспомнила, как полгода назад Оксана хвасталась новым айфоном.
— Смотри, мам! Камера какая крутая!
— Дорогой небось?
— Да ладно... в кредит взяли... что по чуть-чуть платить...
А через неделю звонок:
— Мам, можешь денег дать? Кирилла в частную клинику везти надо.
— Что случилось?
— Да кашель не проходит... в поликлинике очереди... а в частной сразу посмотрят...
— Сколько?
— Пять тысяч. Мам, ну у тебя же есть!
Дала. Как всегда, дала. А кашель прошёл сам через два дня.
— Кирилл, иди сюда, — позвала Анна Степановна внука.
Мальчик подбежал, в руках пластилиновая колбаска.
— Что лепишь?
— Змею. А почему мама плачет?
— Где плачет?
— На кухне. С папой ругается.
— О чём ругается?
— Не понял. Что-то про деньги и про то, что бабушка жадная стала.
Анна Степановна вздохнула. Значит, теперь и внук будет думать, что бабушка плохая.
— Кирилл, а если бы мама взяла твою машинку и отдала чужому дяде, это хорошо?
— Плохо. Машинка же моя.
— А если дядя сломал машинку?
— Очень плохо! Я бы маме больше машинки не давал!
— Правильно, умничка.
— Мам, ну ладно, виновата! — Оксана вернулась из кухни с заплаканными глазами. — Прости меня!
— За что прощать?
— За то, что без спроса... квартиру... ну...
— Ещё за что?
— За то, что комиссионные взяла?
— Ещё.
— Мам, ну я не знаю! За что ещё?
— За то, что обманывала. Три недели обманывала.
— Но я же не специально!
— Как не специально? Сама решение принимала?
— Принимала...
— Сама с Танечкой договаривалась?
— Договаривалась...
— Сама деньги брала?
— Брала... но мам...
— Сама значит.
Вечером, когда они уехали, Анна Степановна села в кресло у окна. На подоконнике стояли фиалки — фиолетовые, с белой каёмочкой. Поливала их каждый день, разговаривала с ними. Соседи считали чудачеством, а ей нравилось.
— Ну что, девочки, — сказала она цветам, — остались мы одни.
Фиалки молчали. Но в их молчании не было упрёков.
Телефон звонил, но она не подходила. Потом звонки прекратились.
Через месяц Оксана пришла сама. Без мужа, без торта, без букета. Села на диван, руки сложила на коленях.
— Мам, я подумала...
— О чём?
— О том, что натворила.
— И?
— И поняла — ты права.
— В чём права?
— В том, что я.. ну... переборщила...
— Переборщила?
— Мам, ну как сказать... Я привыкла, что ты всегда поможешь... Что всегда можно к тебе прийти за деньгами... А тут такая возможность подвернулась...
— Заработать на матери?
— Ну не на матери... на квартире...
— Моей квартире.
— Твоей, да... Мам, я дура.
— Дура.
— Прости меня?
— А ты изменишься?
— Как изменюсь?
— Перестанешь считать мои деньги своими.
— Но, если совсем плохо будет?
— Тогда придёшь, расскажешь честно, попросишь помочь. И я подумаю.
— А просто так давать не будешь?
— Просто так дают маленьким детям. Ты взрослая.
Синяя кружка до сих пор снится иногда. Стоит на кухонном столе, и Анна Степановна не может понять — её или чужая. Просыпается, идёт проверять — на столе белые кружки из маминого сервиза.
Прошёл год. Оксана приезжает редко, денег не просит. Ванную они так и не отремонтировали — видимо, без мамины подачки не потянули. Соседей снизу, правда, больше не заливают — Михаил как-то сам справился с протечкой.
Кирилл приезжает каждые выходные. Привозит рисунки, рассказывает про садик. Новый самолётик родители ему так и не купили, но он не жалуется.
— Баба Аня, а ты на нас не сердишься?
— На тебя — нет. На маму — тоже нет.
— А что тогда?
— Разочарована.
— Это как?
— Это когда думаешь об одном, а получается другое.
— А-а-а... Как когда я думал, что подарок хороший, а там носки оказались?
— Примерно так, внучек.
Фиалки на подоконнике зацвели особенно пышно этой весной. Анна Степановна купила им новые горшки — красивые, керамические. На пенсию хватает и на цветы, и на театр, и на книги.
Одиноко, конечно. Но честно. А это дорогого стоит.
А сталкивались ли вы с ситуацией, когда взрослые дети считали родительское имущество "общим"? Приходилось ли устанавливать жёсткие границы с собственными детьми или, наоборот, вы сами в молодости использовали доверие родителей? Поделитесь своими историями в комментариях — такие ситуации встречаются чаще, чем кажется. Поставьте лайк, если тема близка, и подписывайтесь на канал!