Раиса Александровна Верейкина написала из Томска. Она выросла и почти всю жизнь проживает в этом старинном сибирском городе. Письмо ее удивительное - но, конечно, трагическое.
В годы Великой Отечественной войны Томск находился в тылу, его не бомбили, - поэтому сюда эвакуировали заводы, институты, госпитали. Томичи трудились без выходных по 14 часов в сутки. Город принял под свое крыло много беженцев. А Томский медицинский институт, о котором рассказывает Раиса Александровна, стал крупным центром подготовки военных врачей.
«В конце тридцатых наша семья переехала из села Коларово в город Томск. Нам дали десятиметровую комнатку в небольшом доме возле анатомического корпуса Томского медицинского института. В этом холодном доме, где дуло из всех щелей, жили пять семей, в том числе и мамин брат - Ларин Василий Филиппович, работавший патологоанатомом в отделе медицинской экспертизы.
Папа устроился работать слесарем, мама воспитывала нас. Казалось бы, можно жить да поживать. Но известие о войне разрушило все планы.
Мой папа Александр Николаевич Койков, два его брата, сестра и мамин брат дядя Вася ушли на фронт. Мама осталась с двумя детьми: мне – три года, брату Алексею – семь. В конце 1941-го родился еще братик. В апреле 1942 года он умер, а в августе – погиб папа. Никогда не забуду, как рыдала мама, почти выла в подушку, и мы ревели вместе с ней. Неизбывное горе затопило наши души.
Детство в анатомическом корпусе
Но надо было жить дальше. Мама пошла работать в анатомический корпус, где вместе с другой женщиной они готовили трупы для вскрытия и учебных практик студентов – вот такая работа... Мы, ребятишки, зимой постоянно обитали в этом учреждении и насмотрелись всякого. Но нам не казалось жутким то, что мы там видели. Бегали по коридорам, где вдоль батарей сидели студенты и что-то учили. Почему-то думается, что все они стали замечательными врачами, учёными, профессорами.
В памяти чётко запечатлелось: на подоконнике лежит человеческий череп, а рядом на клочке бумаги - маленький кусочек засохшей корочки хлеба.
Помню и такой случай. Мы с соседским мальчишкой Вовкой, замёрзнув на улице, не чуя рук и ног, пошли к его маме – тёте Фузе, она работала в судебной экспертизе. Мы нашли её в одной из учебных аудиторий: тётя Фузя готовила так называемый материал для практической работы студентов. Мы с Вовкой, скинув себя заиндевевшие пальтишки, уселись к батарее и, разомлев от тепла, уснули.
Когда я проснулась, в аудитории уже были студенты и профессор Гольдберг Евгений Данилович (профессор, академик РАМН). Я попыталась разбудить Вовку, но не смогла и стала тихонько, чтобы не заметили, пробираться к выходу. Но не тут-то было. Евгений Данилович повернулся ко мне и громко спросил: «Ну что, Раечка, выспалась? Ты, наверное, когда вырастешь, врачом будешь?» «Не знаю», - ответила я и под хохот студентов направилась к выходу.
«Анатомка» фактически была вторым нашим домом. Нас, детишек, никто не прогонял и не ругал. Более того: кто огрызок карандаша даст, кто – клочок бумаги. А однажды ректор клиники мединститута Иннокентий Васильевич Торопцев подарил мне чистую тетрадку. Каким счастьем казался этот подарок!
Борьба с голодом
Самое страшное было – пережить зиму, так как кроме морозов ещё и голод подступал все сильнее. Да ещё одна напасть – вши. Как ни боролись с этой гадостью, ничего не помогало. А косищи-то у всех девчонок какие были – просто удивительно!
Чтобы справиться с голодом, по весне жители барака сажали картошку и капусту вокруг «анатомки», где у каждой семьи был свой кусочек земли. И мы, ребятишки, летом охраняли эти огороды. Ели мы что придётся. Праздником был тот день, когда в «анатомку» привозили турнепс и жмых для подопытных животных. Пока разгружали машину, мы хватали отвалившиеся куски и жадно ели. И те моменты, кажется, были для нас самыми счастливыми.
Как-то мама отправила меня купить полкружки патоки для киселя. По пути домой я её потихонечку облизывала. И когда пришла домой, упала, потеряв сознание.
Получив по карточкам хлеб, мы несли его домой, как самую большую ценность. Но какое же это было искушение! Однажды, получив к пайке три довесочка, я не удержалась: потихоньку от них откусывала и сосала, как конфетку. Остался только один довесочек, и я очень боялась, что мама будет ругаться. Но мама ничего не сказала.
В то время у нас была корова. Папа, уходя на фронт, просил её сохранить ради нас, детей. Летом мы с братом пасли нашу Зорьку на кладбище, что было расположено неподалёку от завода «Контур». Даст нам мама по кусочку хлеба, намазанного гидрогуселином, да бутылку с чаем, и мы отправляемся на свою работу. Но позднее корову пришлось отдать папиным родителям в деревню, потому что маме стало с Зорькой очень трудно: за неё надо было платить налог, по ночам охранять от воров, где-то добывать корм. Уехал к папиным родителям в деревню и мой брат Алексей.
В школе
Да, голодно и холодно было в те военные зимы. Морозы стояли жуткие. А то, чем мы обматывались, и одеждой-то назвать нельзя. Когда пошла в школу, мама сшила мне пальто из каких-то кусков хлопчатобумажной ткани и остатков ваты от старого одеяла, которым подтыкали дверь. Пальто было холодным, и сверху мама надевала на меня свою старую тужурку и обвязывала дырявой шалью. В валенки клали солому. Солома при ходьбе вываливалась.
Из школьных воспоминаний остро врезался в память такой случай. Как-то одна девочка принесла в класс булку и тихонько от неё откусывала. Я украдкой глядела, как булка постепенно уменьшается, исчезая у неё во рту. Мне так хотелось, чтобы она не доела! И вот уроки закончились. Девочка, оставив кусок булки, стала собираться домой. Я старалась как можно медленнее складывать тетрадки, ожидая, когда же класс опустеет. Мне было ужасно стыдно, что я хочу подобрать недоеденный кусок, но голод, как говорится, не тётка… Эти минуты мне казались вечностью. Наконец все ушли. Я мигом схватила кусок, сунула его в холщовый мешок и выбежала из школы.
Вместо послесловия
…Да, многое всплывает в памяти. Но всего не расскажешь, да многое и не передать словами. Но все эти воспоминания пронизывает голод и острое, надрывающее душу чувство тоски по отцу. Как же нам его не хватало, как не хотелось верить, что уже никогда не подхватят меня его сильные и добрые руки!..
Такая судьба у нас, детей войны, – людей с украденным фашизмом детством».