Научно-фантастический рассказ
Семён лежал без движения, сердце билось ритмично, дыхание было ровным, температура тела — ровно 36,6°C.
— Ревитализация прошла успешно, осталось запустить его сознание, — сказал профессор Карский. — И тогда мы узнаем, осталась ли в нём та личность, какой он был двадцать лет назад, или будет формироваться новая.
Самая большая проблема — восстановить мозг. Даже при витрификации криопротекторы токсичны, а синаптические связи нейронов могут не восстановиться, что грозит потерей памяти и личности. Это отлично понимал Карский и вся его команда.
Если бы тогда, двадцать лет назад, можно было просканировать мозг — все его 86 миллиардов нейронов и их связи — и загрузить эту информацию в квантовый компьютер, то сегодня не пришлось бы переживать о сохранении личности.
Но теперь перед профессором стояла задача, которую ещё никто и никогда не решал — запустить мозг, заставить его восстанавливаться. Впрочем, от него уже мало что зависело. Как себя поведёт мозг и можно ли на процессы его восстановления (если такие запустятся) как-нибудь повлиять? На это уйдут дни, недели, а может быть, и годы!
Семён был не просто Семёном, а Семёном Васильевичем Чертановым, заведующим отделением криолаборатории и руководителем проекта «Феникс».
Как настоящий учёный, он отдавал всего себя науке, а когда узнал, что у него рак в последней стадии, даже обрадовался: вот сейчас у него появился шанс, и он сможет на себе проверить все наработки и открытия своей лаборатории, пройти криозаморозку и ревитализацию, излечиться от рака и продолжить работать с уже постаревшими своими учениками. Он верил, что очень скоро медицина научится лечить рак и ему не придётся долго пребывать в замороженном состоянии.
Саша Карский был любимым учеником и помощником Семёна Васильевича. Он недавно закончил магистратуру и попросился в лабораторию к Чертанову простым лаборантом. Как и Семён Васильевич, он был одержим наукой и проводил в лаборатории со своим учителем всё своё рабочее и свободное время. Приходил на работу раньше всех, а уходил позже всех или вообще не уходил, оставаясь ночевать. Он обустроил себе небольшое личное пространство, где можно было отдохнуть и перекусить.
В последнее время совместной работы Семён Васильевич и Саша так сдружились, что профессор разрешил Саше называть его просто по имени. Тем более, что разница в возрасте была не столь значительной. Никто в институте и в лаборатории не имел такой привилегии.
Но вот теперь, Саша уже стал Александром Петровичем, а Семён Васильевич так и остался для Саши Семёном. Разница в возрасте осталась примерно такая же, но была уже, если можно так сказать, в пользу профессора Карского.
Мерцание энцефалографа сменилось на робкую, но ритмичную пульсацию. Зеленые волны побежали по экрану, сначала редкие, потом все гуще, сливаясь в сложный, незнакомый узор. Мониторы жизнеобеспечения фиксировали стабильность: сердце, легкие, давление – все в норме. Но главный вопрос висел в стерильном воздухе лаборатории, густом от напряжения и запаха озона.
– Ритм есть, – прошептал один из нейрофизиологов, не отрывая взгляда от экрана. – Глубокие структуры… гиппокамп… кора… активность распространяется. Но какая?
Карский стоял у изголовья криокапсулы, превратившейся теперь в сложную паутину датчиков и трубок жизнеобеспечения. Его взгляд был прикован к лицу Семёна Васильевича. Лицо было расслабленным, почти спящим, но в уголках глаз и губ таилась какая-то новая, незнакомая мимическая инертность. Он там? Тот же?
– Профессор, – тихо окликнула его биотехнолог Ирина, указывая на другой экран. – Посмотрите на паттерны синаптической реинициализации. Они… хаотичны. Есть мощные всплески в зонах базовых функций – дыхание, терморегуляция, что логично. Но ассоциативная кора… Там словно метель. Миллиарды связей восстанавливаются, но какие именно?
Карский кивнул. Они ожидали этого. Витрификация была чудом сама по себе, но мозг – не жесткий диск. Токсичность криопротекторов, неизбежное повреждение на молекулярном уровне при замораживании и оттаивании, диффузия внутриклеточной жидкости – все это создавало лотерею для синапсов, хранителей памяти и личности. Они не восстанавливали мозг – они давали ему шанс восстановиться самому, надеясь, что генетически запрограммированные механизмы нейропластичности перевесят повреждения.
– Никакого внешнего вмешательства, – твердо сказал Карский. – Ни стимуляции, ни попыток "загрузить" резервные данные. Мы не знаем, что это за данные и как они соотносились с его живым мозгом двадцать лет назад. Мы можем только наблюдать. И ждать. Поддерживать оптимальные условия: нейротрофины, кислородный баланс, электролиты… Дай ему время, Семён Васильевич, – мысленно обратился он к учителю. – Собери себя.
Дни сливались в монотонную вахту. Лаборатория жила в режиме ожидания. Карский спал урывками в своем уголке, том самом, где когда-то ночевал, помогая Чертанову ставить эксперименты. Он перечитывал старые лабораторные журналы Семёна Васильевича, его смелые гипотезы о крионике не как о заморозке трупа, а как о продленном анабиозе для неизлечимо больных. "Мы не хороним надежду, мы ее консервируем", – написал Чертанов на первой странице проекта "Феникс". Карский ловил себя на мысли, что теперь он держит эту надежду на кончиках пальцев – в виде показаний датчиков.
На пятый день случилось первое движение. Мизинец на левой руке Семёна Васильевича дрогнул. Почти незаметно. Но все, кто был в тот момент в лаборатории, замерли. Энцефалограф отреагировал всплеском активности в моторной коре.
– Рефлекс? Или… осознанное? – прошептала Ирина.
Карский подошел ближе. Он видел, как веки Семёна Васильевича напряглись, словно он пытался преодолеть невероятную тяжесть. В глубине зрачков, под полупрозрачной пленкой век, мелькнуло движение.
– Семён Васильевич? – Карский произнес это громко, четко, но без надрыва. – Вы слышите меня? Вы в лаборатории. Ревитализация прошла успешно. Вы в безопасности.
Никакой реакции, кроме нового, более сильного всплеска на ЭЭГ – хаотичного, но мощного. Это было похоже на попытку пробиться сквозь толщу бессознательного.
На седьмой день открылись глаза.
Сначала это были просто щелочки, затуманенные, невидящие. Глаза медленно поводили из стороны в сторону, не фокусируясь. Дыхание участилось. Мониторы замигали тревожными, но не критичными предупреждениями.
– Свет приглушить! – скомандовал Карский. – Ирина, нейроседативные капли, минимальная доза, только чтобы снять панику.
Глаза открылись шире. Они были те же – серые, проницательные, которые Карский помнил так хорошо. Но сейчас в них не было ни мысли, ни узнавания. Только животный страх и полнейшая дезориентация. Взгляд скользнул по потолку, по лицам в белых халатах, застывшим вокруг, по ярким экранам приборов – и в них не было ни искры понимания.
– Он не узнает, – тихо сказал кто-то сзади. Голос звучал как приговор.
Карский почувствовал, как у него сжалось горло. Но он наклонился, стараясь попасть в поле зрения этих потерянных глаз.
– Семён Васильевич, – повторил он снова, медленно и отчетливо. – Это Саша. Александр Карский. Вы в криолаборатории. Операция прошла. Вы вернулись.
Взгляд задержался на его лице. Дрожь пробежала по телу Семёна. Губы шевельнулись, издав лишь хриплый, бессмысленный звук. Но на ЭЭГ, среди хаотичных волн, вдруг проявился знакомый паттерн. Короткий, едва уловимый всплеск в зоне, отвечающей за распознавание лиц. Он промелькнул и исчез, как искра в темноте.
Он увидел меня? Узнал? Или мозг просто отреагировал на знакомый визуальный стимул?
Карский не отводил взгляда. В глубине этих серых глаз, сквозь пелену страха и пустоты, ему показалось, что он уловил что-то неуловимое. Микроскопическое изменение. Тень былой остроты. Или ему это только мерещилось?
– Запустите протокол сенсорной стимуляции, – приказал Карский, голос его звучал хрипло, но твердо. – Тактильную. Знакомые текстуры. Начнем с ручки, которой он всегда пользовался. И… голос. Записи его собственных лекций. Очень тихо. Мы должны дать мозгу ключи. Остальное… – он посмотрел на неподвижное лицо учителя, на глаза, блуждающие в неизвестности, – остальное зависит от него. И от времени. Годы, говорил он тогда. Что ж… пусть будут годы. Мы подождем, Семён Васильевич. Мы будем ждать столько, сколько потребуется.
Искра в глазах погасла, сменившись прежней туманностью. Но Карский знал: процесс запущен. Огромный, невероятно сложный механизм сознания – или того, что должно было им стать – начал свою титаническую работу по сборке из обломков времени и льда. Будет ли это прежний Семён Васильевич Чертанов, гениальный и одержимый ученый, или кто-то новый, рожденный в этой стерильной тишине лаборатории из поврежденного, но не сдавшегося мозга? Ответ был скрыт в метели синапсов, в тихом шепоте нейронов, восстанавливающих связи под терпеливым взглядом ученика, ставшего хранителем.
Лаборатория погрузилась в новый этап бесконечного наблюдения. Ожидание только начиналось.