Люблю ли я своего мужа?
Женщина, взрослая и вроде бы счастливая в глазах окружающих, внезапно сталкивается с глубоким внутренним сомнением: а есть ли за плечами реальная любовь к мужу или лишь привычка, долг, семья? Как честно признаться самой себе в собственных чувствах и не разрушить свою жизнь?
***
…Звонок будильника над головой резанул воздух, как нож по яблоку. Откладывать больше нельзя — внизу, на кухне, капризничает кошка, тихонько возится чайник, а солнце уже настойчиво стучится в окно сквозь тюль.
Мой муж — Генка, впрочем, по паспорту Евгений — привычно тянется на другой край кровати, щурится и бормочет свою утреннюю молитву: “Пять минут… Хотя бы ещё три…” Его ладонь, твёрдая, покрытая пятнами возрастных веснушек, машинально ищет мою руку, словно привязана резинкой.
Я лежу и вдруг остро, до боли в сердце, чувствую: а люблю ли я этого человека? Того самого, кто уже, кажется, всю жизнь рядом.
Мужа — честного, надёжного, всегда с молоком в руке и суетливым “Ты полотенца не забыла?” вместо “Доброе утро, маленькая”.
Ну вот… опять эти мысли… Меня всегда учили: твёрдо знать, чего хочешь. А что если хочется — просто исчезнуть на час и не слышать этого слова “мы”? Страшно? Да. Немного стыдно? Тоже.
Шуршание тапочек — дочка Катя проскакивает по коридору.
— Мам? Я забыла — ты кашу варила или хлеб достала?
Голос у неё сонный, ещё ребёнок, хотя уже почти тридцать. Такая заботливая — от бабушки унаследовала способность опережать чужие нужды.
— Сейчас… Сама поставлю чайник, иди — говорю я, стараясь не смотреть на мужа.
Он уже собирает по кровати свои очки и ежится, словно кто-то сейчас начнёт экзаменовать, почему весь дом спит так долго.
В такие минуты меня душит какая-то неудобная правда. Жизнь вроде бы идёт правильно: внучка, рецепты пирогов, товарищество в очереди за цветами на клумбу. Но зачем-то — каждый год всё сильнее — подгрызывает мысли зверёк с колючими лапками: “Ну и что? Счастлива ли ты? Любишь ли?”
Вроде бы должна. А если — не получается?
Что делает женщину счастливой? Уют? Чай с мужем за столом? Или… свобода? Или то, что сердце замирает — не из долга, не из благодарности, а потому что человека возле хочешь каждую минуту, как раньше — дышать?
Глупости… — махаю рукой сама себе, — но ведь где-то под кожей зудит этот вопрос, как заноза.
Я поднимаюсь. На кухне пахнет молоком и кофе, а на суровых мужниных щеках бледная щетина, там же — ночной крем, не до конца стёртый мною, — и почти смешно становится: вот мы, типичная пара. Только внутри — совсем не типично…
— Катя, нарежь хлеб, — почти командно просит отец, — И скажи маме, что я после завтрака за продуктами.
Я улыбаюсь — вымученно, привычно. А сама думаю: если бы мне дозволили всё начать сначала… стала бы я с ним встречаться? Была ли тогда любовь, или… ведьма-прагматика выбрала “надёжный вариант”?..
А вам бывало страшно услышать себя настоящую?
Пока никто не смотрит?
***
Всю первую половину дня я словно разбита на части. Нарезаю хлеб — и будто не я, а кто-то за меня это делает: руки двигаются, глаза следят за ножом — а ум где-то далеко, погружён в вязкую тучу самокопания.
— Мам, да оставь! Сам ведь может себе бутерброды резать, — привычно бурчит Катя, издеваясь, смеётся добрым голосом.
Генка притворяется невидимым, хмурится и подслеповато щурится в телефон — будто там срочное что-то, важное. Хотя каждое утро — те же анекдоты в мессенджере, и всё.
Иногда меня пугает, как мы стали разыгрывать один и тот же спектакль. Катя притворяется недовольной, я — заботливой, Генка — невидимкой. Словно всё это — очень удобные роли, кто-то когда-то раздал сценарии и сказал: повторяйте, пока не выдохнетесь.
После завтрака…
Я сажусь на подоконник с чашкой — солнечный свет сегодня жёлтый, ленивый, неяркий. В парке за домом шумят дети, сквозь раскрытую раму доносится:
— Маша! Куда ты убежала, сапожки надень!
Я всегда завидовала женщинам, чей голос звучит иначе — уверенно, как у вожатой. Вот и вопрос: а я сама — уверенная, настоящая, или всю жизнь лавирую между желаниями мужа, дочери, соседки Раисы Петровны?
— Лена, ты долго там? — Генка заглядывает в комнату, покашливает, кутается в халат. — Если есть силы, прогладишь мне воротник? Чуть-чуть…
“Прогладишь воротник…” В 23 года я бы, наверное, умилилась — какая забота! А теперь — раздражает до комка в горле.
Но я встаю и глажу. Чего проще?
— Спасибо, — говорит. Смотрит. В глазах у него — привычная, почти обидная нежность. Не пылкая, не дерзкая — так, как будто гладишь кота: “Молодец. Хорошая.”
Я бы хотела сказать ему что-то острое, ошеломительное, согреть или напугать, чтобы в груди екнуло — а выходит только:
— Да не за что.
— Ты чего сегодня печальная какая-то?
— Не выспалась…
— Ну, отдыхай.
Он разворачивается и выходит, а я вдруг цепляю взглядом его спину — сутулая, родная, а так давно не желанная…
И снова тянет признаться себе — люблю ли я этого мужчину, с которым делю всё — полотенца, чай, грусть?
Полдень — на автомате; суп, телефонный звонок от подруги Тани:
— Алло, Ленка! Как?
— Нормально, всё как всегда…
— Генка не шалит?
— Да какой он шалун…
— Слава Богу…
Я ловлю себя: вот и весь наш женский юмор — да не шалит твой, и ладно. Всё — держится на привычке?
Похоже на то.
Катя вечером зовёт меня в гости к подруге.
— Мам, выберись хоть раз, повеселись! От папани отдохнёшь — от всей этой тоски…
Тоски? Неужели она это заметила?..
Я улыбаюсь:
— Да ну… Ты что, у меня и так жизнь, как в анекдоте.
И вдруг примеряю к себе — а если бы его не было, этого Генки, рядом? Пусто бы стало или… легче?
Сердце на секунду замирает: стыдно даже помыслить.
Вечером в доме пахнет жареной картошкой. За ужином всё идёт по кругу:
– Соль передайте.
– Мама, лук не пережарила?..
Обычная семья. Только под этим мягким светом лампы — тень: незаметная, чужая. Моя собственная тень.
Может быть, у каждой из нас есть своя тайная гостья — тоска по своей жизни. А у вас? Приходила такая?
***
Вечером я долго перебираю чашки на кухонной полке. Одна, с выщербленным краешком — та самая, из молодости. Свадебный набор: бело-голубая, с золотым ободком. Я помню, как держала её в новой квартире, среди ящиков и разлитого керосина:
— Живём же! Всё впереди, Генка…
Боже, откуда тогда бралась такая уверенность? Куда уходит эта девочка, что носит моё имя, а лицо уже почти не моё?..
За стенкой Катя смеётся в трубку. В её комнате музыка, и свет, и будущее — всё, что у меня, кажется, было.
Я ловлю себя на ощущении: где-то когда-то я должна была свернуть иначе — туда, где тропинка уходит вверх. А свернула… да вот сюда, где нет ни крутых поворотов, ни стремительных рек, только неспешная равнина.
— Ма, спать пойдёшь?
Катя, разлохмаченная, доверчивая. Так же, как в детстве, прижимается ко мне за секунду до сна — будто не взрослая вовсе, будто можно спасти от чего-то страшного одним объятием.
— Пойду. А ты что, опять с этим Вовкой до ночи строчишься?
— Мааам! Вовка обидится!
— Так не нравится — и не говори ему ни слова, — улыбаюсь.
А сердце ноет: вот она — жизнь, детка, вот она. Обнимает, целует в шею — а запах у неё всё тот же, молочный, из роддома, сладкий… До слёз.
После ночных разговоров всё затихает. Ложусь рядом к Генке — он уже сопит, глухо, дела нет ни до чего на свете. Рука его — рядом, но не на мне, а рядом. Как много лет назад было по-другому… почему?
Я смотрю в потолок, думаю: кто из нас первый сдал? Может, оба сразу?
Тишина. За окном собака тявкает, соседку ругают за шум. Чужая крепкая жизнь проходит по лестнице, громкая, не наша.
Я думаю: а если… а вдруг… Я бы могла? Ведь во мне ещё жива та, что верила, что всё удастся. Или — всё сложилось бы иначе, если бы я тогда не уступила?..
Всплывает в памяти одна встреча: Коля, парнишка из института. Тёмные руки, смешные длинные уши — и глаза, словно весна. Помню, как однажды он позвал кататься на велосипеде, целовал на старом складе. И я ушла, выбрала Геннадия, выбрала «тихую гавань».
В груди что-то жжёт.
А если бы сейчас такой Коля пришёл? Разве не… дернулась бы?
Вот ведь грешно! А я думаю.
И тут же — стыд: а как бы Генка, если бы узнал? Спроси его — и скажет: «Я всё равно люблю тебя». Привычка — или любовь?..
Свет от фонаря на подоконнике режет уголком мой дневник. Открываю — попасть бы туда всё это: тревоги, оторопь, злость и жалость к себе. Хотя зачем? Всё равно никто не прочитает. Да и не нужны, кажется, нам эти разоблачения…
Катя мирно сопит, за стенкой Генка переворачивается — и вдруг:
— Лен, ты не спишь?
— Слушаю…
— Ты у меня лучшая…
— Спасибо…
И всё. Больше не нужно слов.
Закрываю глаза в темноте, и только в этот миг, знаете… хочется снова верить, что впереди не только утро, но и какая-то перемена. Пусть маленькая, но своя.
Пожалуй, самое горькое в семье — это страх перемен. Но если не пробовать, так и умрёшь с этим же утром.
Крепко, влажно стучит в груди сердце: новое ли?.. или опять та же тоска?
***
С утра всё идёт наперекосяк. Кофе горчит, молоко закончилось, Катя вбегает в кухню в одной майке, волосы дыбом:
— Опоздаю! Мам, ну где мой учебник по биологии?!
Я пытаюсь не срываться — но всё внутри будто устало, трещина бегает по сердцу. Сдерживаюсь, не кричу:
— Катюш, ты же вчера приносила его… — голос дрожит, никогда не думала, что так можно устать не от работы, а от себя самой.
Геннадий гремит на балконе, злится на голубей — шипит, будто у него одно только горе:
— Лен, ты опять не закрыла дверь на щеколду, ну что за рассеянность?..
Я думаю: ну хоть бы кто меня обнял. Просто молча.
Но тут звонит телефон.
Звонок редкий, неожиданный: Наташа, старая однокурсница.
— Ленка, приедешь — у меня юбилей. Встретимся, как раньше. Обсудим всё: жизнь, мужчин, детей, себя не забывай…
И у меня внутри — как пощёчина: когда я последний раз что-то выбирала сама? Ради себя — не семьи, не быта, а… Леночки? Та, что с золотым ободком кружки.
Катя отбивается от меня, бежит на работу, хлопает дверью. Генка шипит:
— Не забудь купить соль.
Вот и всё. Вот мой день.
Сажусь одна за столом. За окном весна, робкая, неуверенная — будто стесняется расти, но всё равно прорывается сквозь грязь и старые листья.
Хлоп — входная дверь. Осталась одна. Навсегда ли?..
Открываю старую шкатулку — фотографии: наши, молодые. Коля, смех, байдарки, костры… Эти глаза, верившие: всё возможно, главное — быть собой.
И тут я понимаю, что больше не могу так. Я слишком давно живу чужой жизнью. Надо хоть раз — пусть и в 55 — стать опять собой. Смелой. Глупой. Весёлой.
Смогу ли?
Набираю Наташин номер, пальцы дрожат:
— Наташ, привет…
И вдруг хочется плакать — не от боли, а от облегчения. Оказывается, ещё можно что-то изменить. Даже если кажется, что все поезда ушли…
— Приезжай, Ленка!
— Буду. Обещаю.
В этот момент понимаю: вот она, развилка. Не такие уже и страшные перемены, если за дверью ждёт кто-то, кто помнит тебя настоящую.
Легче становится дышать. Словно отпустило, как затянутая резинка, что мучила душу много лет.
Я выпрямляю плечи. На кухне вдруг поёт чайник. Грею воду для кофе — для себя, не наспех.
— Мам, ты чего улыбаешься? — Катя возвращается за учебником, смотрит удивлённо.
— Просто… хорошо стало, — отвечаю.
И правда — хорошо.
***
Собираясь к Наташе — вот в чём парадокс: настроение вовсе не суетное, а даже весёлое лёгкое напряжение. Как лет тридцать назад, когда собиралась на свидание и выбирала — юбку или джинсы?..
Открываю шкаф. Стопка однотипных свитеров и джемперов. Всё — «удобно», «тёплое», «не пачкается». Но рука вдруг тянется к старому платку: ярко-красный, как у девчонки с плаката сороковых, которых в детстве разглядывала на бабушкиных открытках…
"А почему нет?"
— Мам, ты куда собралась разряжаться? — Катя выглядит озадаченно, даже немного ревниво.
— К подруге. На юбилей.
Себя поддержать хочу.
Катя сжимает губы:
— Давно тебя такой не видела. Звони, если что.
В прихожей Геннадий шаркает тапочками, ревниво оставляет грозное напутствие:
— Лена, только не задерживайся!
— Не волнуйся, дорогой, я уже взрослая, — не удерживаюсь от смеха.
На улице пахнет мокрой землёй — душисто, свежо… Кажется, даже небо чище, чем обычно.
***
У Наташи дом, пахнущий выпечкой и духами. Много голосов, светло… И за столом — все такие разные, но близкие своим смехом, суматохой, воспоминаниями. Лица, что помнят меня — не хозяйкой и не матерью, а именно Ленкой, что когда-то забиралась ночью на крышу и читала Акунина при свете фонаря, прячась от родителей.
— Лен, а помнишь ты мечтала поехать учиться в Питер?
— Конечно, — улыбаюсь сквозь легкую грусть, хоть знаю: уже другая жизнь, не прошедшая напрасно.
Не чувствую себя лишней. Не испытываю вины за то, что однажды разрешила себе счастье.
Шумно, весело… Я слушаю байки, смеюсь, рассказываю и свои истории. Вдруг понимаю — внутри стало широко, легко, как будто открыли форточку в душе.
***
Позже, уже дома, долго не могу уснуть. Лежу, глядя в потолок — первый раз не думаю о завтрашних списках дел, не планирую ужин, не подсчитываю расходы. Перебираю воспоминания не как бремя, а как сокровище.
Геннадий ворчит:
— Ты что, не спишь?
— Не сплю. Просто думаю…
— О чём?
— О том, что иногда надо выбирать себя, чтобы остальным тоже было хорошо.
Он фыркает, но обнимает крепче — не по-молодому, но по-настоящему. Его рука — словно согревающий плед, и больше ничего не нужно.
Катя утром пьёт чай медленно и улыбается. Может быть, впервые замечает: у мамы блестят глаза.
— Ты сегодня другая…
— Просто перестала бояться жить, — шепчу я, и становится так чудесно на душе.
***
Иногда всё, что нам нужно, — это решиться открыть ту самую дверь. Где ждёт частичка себя самой — не забытой, не потерянной, а живой.
Подпишись 👇 и напиши своё мнение👍
Рекомендую