Насколько отличались от наших современниц женщины XVI или XVII века? Знали ли они любовь? Получали ли наслаждение от секса? Выбирали ли они себе мужей по велению сердца или ждали, когда мужчина сам обратит на них внимание и договорится с отцом о размерах приданого? И как они представляли себе счастье в браке: как сытую и обеспеченную жизнь? Как исполнение заповеди «плодитесь и размножайтесь»? Как пылкую страсть? Или как духовный союз?
Женитесь по любви — не ради денег
За ответами отправимся в Англию. Почему именно туда? Ну, хотя бы потому, что англичанкам молва приписывает большую холодность, а англичанам — неуклюжесть в любовных делах. Уж если эта хладнокровная нация сумела породить пылких любовников и крепкие счастливые супружеские союзы, то за весь остальной мир можно не волноваться.
Итак, как обстояли дела на любовном фронте у англичан?
Возможно, вы удивитесь, узнав, что в английской культуре с давних времен существовало устойчивое мнение, что брак вовсе не является помехой страстной взаимной любви, что супруги могут быть вечными любовниками, не устающими дарить друг другу наслаждение.
Средневековые монахи и богословы, заботясь о крепости брака, писали нравоучительные трактаты для мирян, в которых отношения мужа с женой предписывалось строить по образу и подобию отношений Христа и паствы.
Автор «Петра-пахаря» советовал мужчинам:
«Женитесь по любви — не ради денег.
Такой лишь брак Господь благословляет
И наделит вас доброю супругой».
Однако монахи прекрасно сознавали, что реальность не совсем соответствует их благим пожеланиям. В реальности множество браков заключалось по расчету, зачастую между малолетними детьми. В результате, как полагали авторы нравоучительных трактатов: «любящих мужа и жену нельзя сыскать во всей Англии, поскольку мужчины женятся кто ради красоты, кто из-за богатства и других низменных интересов. Невозможно встретить брак по расчету, в котором муж любит жену, а та сердечно относится к мужу, ведь супруги страдают из-за несправедливого брачного закона».
И все же многие браки были, вероятно, основаны на взаимной любви и заботе. Об этом свидетельствует, например, письмо некой англичанки Маргарет Пастон своему супругу: «Умоляю тебя, ежели ты надолго задержишься в Лондоне, послать за мной, поелику я мечтаю о сем уже давно, с тех пор, как возлежала в твоих объятьях».
А вот письмо торговца полотном Джона Джонсона, посланное из Кале в Лондон жене Сабине в 1538 году. «Я ложусь спать в десять часов вечера; не хотела бы ты оказаться со мной в постели, чтобы заставить меня задержаться? Твой любящий муж...» Сабина отвечает: «Я не питаю никаких сомнений, что, когда, по воле Господа, ты вернешься домой, мы придем к доброму согласию, как именно провести эти холодные ночи».
В пятнадцатом веке еще одна женщина из семьи Пастонов — юная Марджери — тайно обвенчалась с управляющим имением Ричардом Каллем. Семья была в ужасе от этого мезальянса, но молодые обратились в церковный суд, и он признал брак действительным. В конце концов, семейству пришлось смириться, и пара жила долго и счастливо, хотя и весьма скромно. (Ричард продолжал оставаться управляющим имения, но Пастоны отказались поддерживать отношения с Марджери.) Воодушевляющий пример для будущих поколений!
История одного брака
В XVI веке, повинуясь скипетру королевы-девственницы Елизаветы, грянуло веселое Возрождение — эпоха шекспировского театра и королевских пиратов, роскошных особняков, кресел с подвижной спинкой («непристойным дневным ложем» называл их Шекспир), раздвижных столов, серебряных соусников, «леденцов для поцелуев» (конфет из цветочных лепестков, освежающих дыхание), атласных ночных сорочек и модной английской косметики, за которой посылала корабли мать султана.
Детей все еще обручают в весьма юном возрасте — 12—14 лет, но кроме материальных соображений, появились и другие причины для поспешности: «выдавай дочерей замуж вовремя, чтобы они не вышли сами» — советует один елизаветинский лорд другому.
Если же отец не позаботился вовремя о судьбе дочери, события порой принимали весьма бурный оборот.
Так, в январе 1602 года заключили тайный брак тридцатилетний Джон Донн, секретарь лорда-хранителя большой государственной печати Эджертона, и семнадцатилетняя Энн Мор, племянница лорда-хранителя. Через некоторое время Донн написал отцу своей возлюбленной сэру Джону Мору покаянное письмо: «Сэр, я признаю, что моя вина настолько велика, что не осмелюсь молить вас ни о чем более, как только поверить, что ни цели мои, ни средства не были бесчестными. Но во имя той, о которой я забочусь более, чем о состоянии моем и жизни (иначе я никогда не смог бы ни радоваться в этой жизни, ни наслаждаться в следующей), я смиренно прошу Вас избавить ее от ужасного испытания вашим внезапным гневом».
У сэра Джона было достаточно причин для «внезапного гнева»: Донн, хоть и принадлежал к золотой молодежи, но не был аристократом, он перебивался случайными заработками и не имел постоянного источника дохода и главное: он был католиком. И сэр Джон Мор постарался, чтобы новоиспеченный зять оказался в лондонской тюрьме Флит и, естественно, лишился работы.
Однако в конце концов зять и тесть примирились, и брак был оглашен в апреле 1602 года. Выйдя из тюрьмы, Донн оказался не у дел, а некогда солидное наследство почти полностью иссякло. Более десяти лет супругам пришлось прожить в нужде. Джон тщетно искал постоянную работу, переходил от одного знатного покровителя к другому. Тем не менее он, по-видимому, был очень счастлив в браке. В 1611 году, когда Джон сопровождал своего нового патрона в заграничной поездке, он написал для Энн послание, которое назвал: «Прощание, запрещающее печаль». В этом стихотворении взаимная любовь супругов становится отражением космической гармонии.
Как шепчет праведник: пора! —
Своей душе, прощаясь тихо,
Пока царит вокруг одра
Печальная неразбериха,
Вот так безропотно сейчас
Простимся в тишине — пора нам!
Кощунством было б напоказ
Святыню выставлять профанам...
А нашу страсть влеченьем звать
Нельзя, ведь чувства слишком грубы;
Неразделимость сознавать —
Вот цель, а не глаза и губы.
Связь наших душ над бездной той,
Что разлучить любимых тщится,
Подобно нити золотой,
Не рвется, сколь ни истончится.
Один из его биографов Айзек Уолтон пишет о Донне и Энн: «Между ними существовало такое родство душ, что однажды, находясь в отлучке, он увидел во сне жену с мертвым младенцем на руках. Позже Донн узнал от супруги, что в тот самый миг она разрешилась от бремени мертвым ребенком».
Энн родила 12 детей, семеро из них пережили свою мать. Энн умерла в 1617 году и после ее смерти Донн поклялся никогда больше не жениться.
Со смертью Энн биографы Донна связывают стихотворение: «Вечерня в день святой Люции, самый короткий день в году».
Настала полночь года —
день святой
Люции, — он лишь семь
часов светил:
Нам солнце, на исходе сил,
Шлет слабый свет и негустой.
Вселенной выпит сок.
Земля последний допила глоток,
Избыт на смертном ложе жизни срок;
Но вне меня всех этих бедствий нот.
Я — эпитафия всемирных бед.
Влюбленные, в меня всмотритесь вы
В грядущем веке — в будущей весне:
Я мертв. И эту смерть во мне
Творит алхимия любви;
Она ведь в свой черед —
Из ничего все вещи создает:
Из тусклости, отсутствия, пустот...
Разъят я был. Но, вновь меня создав,
Смерть, бездна,
тьма сложились в мой состав.
В любви и на войне
XVII век — эпоха бурных политических схваток — подарил английской истории немало романтических историй.
Одна из самых трогательных связана с графом и графиней Нортумберлендскими. Эта пара вела весьма бурную и полную скандалов жизнь, в духе сатиры Филдинга.
Однажды после очередной ссоры они рассталась на целых два года, потом снова съехались. Но когда после порохового заговора Гая Фокса граф попал под раздачу и оказался в Тауэре, графиня тут же перевела прицелы своих орудий и разослала по всей стране множество писем, в которых поносила последними словами короля и правительство.
Тем временем граф в тюрьме писал для сына руководство «Обращение с женщиной», где советовал держать жену в ежовых рукавицах и не позволять ей проявлять свой норов. Так он коротал время до своего освобождения, после чего воссоединился с графиней, и они снова зажили не тихо и не мирно, но счастливо.
Когда графиня умерла, все ожидали, что граф вздохнет с облегчением. Однако его горе было таким глубоким и неподдельным, что поразило всех его друзей.
Во время гражданской войны 1642—1649 годов многие дворянки сопровождали своих мужей офицеров всюду, куда тех направляла воля короля или Кромвеля.
Анна Фэншоу, супруга Ричарда Фэншоу, военного министра, мать его 14 детей, неизменно следовала за мужем куда бы он ни направлялся — в Бристоль, Корнуолл, на острова Силли, в Ирландию, Испанию, позже — во Францию, Бельгию, Португалию.
Когда ее муж попал в плен, Анна, как позже написала она своим детям, «неизменно каждое утро, как только часы пробьют четыре, взяв затемненный фонарь, совершенно одна, пешком шла из квартиры кузена Янгса на Чэнсери-Лейн в Уайтхолл — а там подходила к окну мужа и тихо его окликала; так мы с ним разговаривали, и иногда я настолько промокала от дождя, что вода затекала мне за ворот и выливалась у пят. Он рассказал мне, как следует обратиться к их генералу Кромвелю (что я непрерывно и делала), который очень уважал вашего отца и выкупил бы его к себе на службу на любых условиях».
Позже, после его освобождения, когда они плыли в Испанию, их судно чуть было не взял на абордаж турецкий военный корабль. Женщин немедленно закрыли внизу, чтобы не подвергались опасности. Однако Анна не пожелала разлучаться с мужем в такой решительный момент.
«Этот зверь капитан запер меня в каюте; я долго стучала и кричала — бесполезно, пока, наконец, дверь не открыл юнга; вся в слезах, я упросила его проявить милосердие и одолжить мне свою синюю нитяную шапочку и просмоленную куртку. Он согласился, и я дала ему полкроны, надела его одежду, отшвырнув ночную рубашку, тихо выбралась наверх и встала на палубе рядом с мужем, не страдая ни морской болезнью, ни страхом; должна признаться, что поступила неосторожно, но сделать это заставила меня страсть, с которой я не могла справиться».
Они прожили вместе более 20 лет, и после смерти Ричарда Анна написала: «Слава Господу, на протяжении всей нашей жизни мы всегда жили одним умом. Наши души тесно сплелись воедино, наши цели и планы были едины, наша любовь — общей, одно и то же вызывало у нас негодование. Мы настолько хорошо изучили друг друга, что с первого взгляда могли понять мысли супруга. Если когда-либо на земле существовало настоящее счастье, то Бог дал мне его в нем».
Леди Пендаррок повезло меньше — ее супруга взяли в плен революционеры, и он был обезглавлен. Архивы сохранили ее прощальное письмо:
«Милое мое сердце, наша печальная разлука никоим образом не способна заставить меня забыть тебя, и с тех пор я почти не думаю о себе, а едино лишь о тебе. Твои милые объятия, которые я до сих пор живо помню и никогда не забуду, эти верные свидетельства чувств моего доброго супруга, заворожили мне душу и вызвали в ней такое благоговение перед твоей памятью, что, будь это возможно, я собственной кровью скрепила бы твое мертвое тело, чтобы оно снова ожило, и (со всем благоговением) не сочла бы за грех еще ненадолго отнять у неба мученика. О мой любимый, прости мне мою страстность — ведь это будет последняя (о роковое слово!) весточка, которую ты от меня получишь. Прощай, десять тысяч раз прощай, дорогой мой, милый... Твоя печальная, но неизменно верная жена, которая будет любить даже твой мертвый прах».
Другая вдова казненного роялиста леди Рассел записала в своем дневнике много лет спустя после того, как овдовела: «Сердце мое скорбит и не поддается утешению, ведь более нет со мной милого спутника, делившего со мной радости и печали... Не сомневаюсь, что он обрел, наконец, покой, а вот я без него на это не способна».
По другую сторону баррикад тоже кипели нежные чувства. Суровый лорд-протектор Оливер Кромвель в краткие минуты, свободные от военных и политических баталий, писал своей супруге Элизабет: «У меня нет особых новостей, просто я люблю писать моей милой, которая неизменно обитает в моем сердце».
Со всею страстью
Англичанки XVII века были уже достаточно решительны не только для того, чтобы выходить замуж по любви, но и для того, чтобы не влюбляться в первого встречного.
Дороти Осборн, дочь губернатора острова Гернси, так сформулировала свои требования к будущему супругу: «Существует очень много черт характера моего будущего мужа, которые способны сделать меня счастливой в браке.
Во-первых, у нас должны быть общие наклонности, а для этого он должен получить такое же воспитание, как я, и быть привычным к тому же обществу; то есть он не должен быть слишком уж сельским джентльменом и разбираться лишь в охотничьих соколах да собаках, предпочитая тех или других собственной жене, но и не должен быть одним из тех, чьи жизненные цели простираются не далее желания стать мировым судьей, а на склоне жизни — главным шерифом, который не читает ничего, кроме свода законов, и не изучает ничего, кроме латыни, дабы пересыпать ею свои речи, изумляя этим своих бедных ссорящихся соседей и скорее устрашая их, нежели убеждая помириться.
Он не должен начать курс своего обучения в бесплатной школе, быть направленным оттуда в университет и достичь пика своей карьеры в Судебных Иннах, не иметь никаких знакомых, кроме прежних товарищей по обучению в этих местах, говорить на французском, почерпнутом из свода стародавних законов, и не восхищаться ничем, кроме рассказов о пирушках былых времен; он не должен также быть городским щеголем, постоянно обитающим в таверне, и посредственностью, что не в состоянии представить, как можно хотя бы час провести без компании — разве что во сне; дамским угодником, строящим куры каждой встреченной им женщине, думающим, что те ему верят, вечно смеющимся и над которым тоже смеются; ни мсье путешественником, с перьями на шляпе и в голове, который способен вести беседу лишь о танцах и дуэлях.
Он ни в коем случае не должен быть глупым, сварливым, раздражительным, заносчивым либо алчным человеком, и ко всему этому следует добавить, что он должен любить меня, а я — его, со всею страстью, на которую мы только способны. Без всего этого его состояние, хотя бы и очень большое, не сможет меня удовлетворить, а если он обладает этими качествами, то даже его бедность не заставит меня раскаяться в своем выборе».
При этом своему суженому она практически не оставляет выбора: «Я так долго жила на свете, располагая сама собой, что кто бы ни овладел мною, должен будет принять меня такой, какая я есть, не надеясь когда-либо меня изменить».
Дороти была большой противницей теории о том, что «брак обладает волшебным свойством порождать из пустоты любовь, не говоря уже о неприязни», но одновременно не одобряла и длительные помолвки. «Я не помню, чтобы когда-либо видела или слышала о какой-нибудь паре, которая воспитывалась вместе (а таких, кто обручен с детства, как ты знаешь, множество) и супруги бы не испытывали друг к другу глубочайшую неприязнь и не расставались бы при первой возможности».
Эта разборчивость принесла свои плоды: Дороти отвергла самого сына лорда-протектора и после долгих лет противоборства с семьей вышла замуж за своего избранника — бывшего приближенного короля сэра Уильяма Темпла.
В браке она была очень счастлива, что позволяло ей с чувством законного превосходства вздыхать над горестной судьбой своих знакомых и соседей: «Знавала я одного человека, очень красивого и способного стать истинным джентльменом. Ведь, хотя он и не был, как говорят французы, grand philosophe, но, находясь в хорошем обществе и немного узнав мир, он мог бы стать не хуже многих, о которых и он сам, и окружающие весьма высокого мнения. Теперь же он похож на большого мальчика, только что закончившего школу; мы видим, как он только и делает, что бегает по поручениям жены и обучает для нее собаку разного рода трюкам. И это все, на что он способен, ибо в разговоре он говорит только сам, не давая никому вставить ни слова, и, услышав, что он говорит и как громко это делает, вы бы решили, что он пьян от счастья иметь жену и свору собак. Я так от этого устала, что вскоре заторопилась домой».
«Жена полковника Торнхилла — жертва самой дикой скотины из всех, когда-либо существовавших. В тот день, когда она приехала сюда (в Ноултон), он намеревался, похоже, приехать вместе с ней, но по пути заехал к старому приятелю и сказал ей, чтобы она ехала дальше, а он ее нагонит. Приехал он лишь на следующий вечер и был до того пьяным, что его немедленно пришлось уложить в постель, куда она и последовала за ним после ужина. Я даже перекрестилась при виде такого терпения».
«Возможно ли то, о чем говорят: что милорд и миледи Лестер серьезно поссорились и что, после того как он терпел ее 40 лет, сейчас он охаживает ее палкой и собирается добиться в семье полной власти? В какие же времена мы живем — вряд ли из десяти супружеских пар найдутся хотя бы две, которые не вопили бы во всеуслышание о своей неспособности найти общий язык».
Наблюдения Дороти Осборн-Темпл подтверждает священник англиканской церкви Джереми Тейлор: «Женщина рискует в браке большим, ибо нет у нее убежища, чтобы скрыться от дурного мужа; ей приходится замыкаться в своей печали и вынашивать плоды собственных неразумия и несчастья, и она в большей степени находится под их гнетом, ибо ее мучитель обладает гарантиями своих привилегий, а женщина может жаловаться лишь Господу, как это делают подданные государей-тиранов; а более не к кому ей обратиться».
И все же не все сентенции Дороти подтверждаются. И в XVII веке из брака иногда возникала любовь. Один такой случай зафиксирован документально. Мэри Кирк, фрейлина королевы Екатерины, была отлучена от двора после того, как родила в Уайтхолле незаконного ребенка. После этого сэр Томас Верной, некогда отвергнутый ею любовник, снова возобновил свои ухаживания и женился на ней.
Как заметил граф де Граммон, «его страсть после свадьбы даже увеличилась, а прекраснейшая его супруга, привязанная к нему поначалу из благодарности, скоро стала испытывать к нему влечение души и ни разу не принесла ему ребенка, отцом которого был бы не он. И хотя в Англии было немало счастливых пар, но эта, несомненно, была наисчастливейшей».
Анна Воджи
© «Секретные материалы 20 века» №21(225)