Мама звонит всегда не вовремя. Вот и сейчас — я как раз намазала хлеб паштетом, заварила любимый облепиховый чай, села у окна. За стеклом март месит грязный снег с дождём. А в моей однушке тепло, на подоконнике фиалки цветут — бабушкины ещё, я их десять лет выхаживаю.
— Лен, ты это... подумай ещё раз.
Голос у мамы какой-то сдавленный. Будто она не со мной говорит, а сама с собой спорит.
— Мам, мы это уже сто раз обсуждали.
— Три месяца, Лен. Вы только три месяца как расписались. Рано прописывать-то...
На столе лежат документы. Свидетельство о браке ещё новенькое, хрустит. Максим Андреевич Волков, 15.08.1991 года рождения. Муж. МОЙ муж. Странно звучит до сих пор.
— А когда не рано? Через год? Через пять? Мам, ну что за бред...
В замке щёлкает ключ. Максим. У него особенная манера открывать дверь — медленно поворачивает ключ, будто прислушивается. Я сначала думала — заботливый, не хочет напугать резким звуком. А потом заметила: он так везде делает. Осторожно. Будто проверяет — безопасно ли.
— С мамой воюешь?
Он целует меня в макушку. Пахнет от него... странно пахнет. Парфюм дорогой — это да. Но под ним что-то ещё. Как от чужого дома пахнет. Знаете это ощущение? Когда приходишь в гости, и там свой запах — другого стирального порошка, других духов, другой жизни.
— Завтра с утра идём? — он берёт со стола заявление, разглядывает. — В десять откроют, успеем до обеда управиться.
— Лена! — мама почти кричит в трубку. — Хоть брачный договор заключи!
Максим усмехается. Некрасиво как-то, криво. Лицо у него вообще интересное — вроде правильное всё, симметричное. Девчонки на работе вздыхают: "Твой как с картинки!" А я иногда ловлю его взгляд и думаю — что-то не так. Как у куклы красивой — черты идеальные, а жизни нет.
— Мам, я потом перезвоню.
Кладу трубку. Максим уже у окна стоит, что-то в телефоне строчит. Пальцы быстро-быстро по экрану летают. Замечает мой взгляд — экран гасит.
— Шеф задолбал, — объясняет. — Отчёт требует.
В девять вечера отчёт. Ну да, конечно.
Фиалка на подоконнике осыпается. Одна из любимых — "Морозная вишня" называется. Тёмно-бордовая с белой каймой. Я подхожу, отщипываю сухие цветки.
— Завянет скоро, — говорит Максим. — Выкинуть надо.
— Это бабушкина фиалка. Ей пятнадцать лет.
— И что? Всё когда-то умирает.
Он это так спокойно говорит. Как про погоду.
Паспортный стол на Тверской. Очередь с утра, духота, люди злые. Впереди нас бабка с внучкой — прописывают девочку к себе, родители в разводе. Бабка всю дорогу причитает:
— Вот, квартиру свою гробим! Сын бывшую жену выписать не может, она там как клещ вцепилась. А мы теперь ребёнка прописываем, чтобы хоть как-то...
Максим слушает внимательно. Даже телефон убрал.
— ...адвокат сказал, пока прописана — имеет права. Даже если развелись. Хитрая баба попалась сыну, квартиру отжать хочет.
— А если б не прописывал, не было б проблем, — подаёт голос внучка.
— Дура ты малолетняя! — бабка на неё шикает. — Любовь у них была! Доверие!
Максим усмехается. Опять эта кривая усмешка.
Наша очередь. Паспортистка — тётка лет пятидесяти, с начёсом и в очках-половинках — смотрит на документы, на меня, на Максима.
— Квартира чья?
— Моя, — говорю. — В ипотеке.
— Брачный договор есть?
— Нет.
Она снимает очки, трёт переносицу:
— Девушка, а вы уверены? Я тут тридцать лет работаю, всякого навидалась...
— Это мой муж, — перебиваю её.
Максим кладёт руку мне на плечо. Тяжёлую такую. Горячую.
— Мы уверены, — говорит он.
Паспортистка пожимает плечами, ставит штамп.
Первые странности начались через неделю. Мелочи вроде. Максим перестал класть зарплату на общий счёт. "Задержали". Потом ещё раз задержали. На третий раз я спросила прямо — он взорвался:
— Ты что, не доверяешь? Я тут ЖИВУ! Я тут ПРОПИСАН! Имею право распоряжаться деньгами как хочу!
Странная логика, да? Не "я твой муж", не "мы семья". А "я прописан".
Потом начал пропадать. Возвращался за полночь, от него пахло чужими духами. Женскими? Нет, мужскими. Но чужими. И сигаретами — хотя он не курит. Говорил, что не курит.
— Где был?
— А что, допрос? Я свободный человек. И вообще, я здесь ПРОПИСАН, могу приходить когда захочу.
Опять это "прописан". Как заклинание.
А потом приехал Витёк.
— Братан у меня, — Максим даже не спросил, просто поставил перед фактом. — С женой. Ремонт у них, пожить негде. На недельку максимум.
Витёк оказался версией Максима, только прокачанной. Шире в плечах, наглее во взгляде, громче в голосе. Жена его, Алла, — такая птичка-невеличка, вечно в леггинсах и с телефоном в руках.
Заняли мою комнату. МОЮ! Где фиалки на подоконнике, где бабушкин комод, где я десять лет засыпала и просыпалась.
— Мы на кухне поспим, — сказал Максим. — Временно же.
Раскладушка скрипела. Спина болела. А из комнаты доносился смех Аллы — она сериалы смотрела на моём телевизоре, валяясь на моём диване в уличных джинсах.
Неделя превратилась в две. Потом в месяц.
— Макс, может, им пора?
— Ты что, родню мою выгнать хочешь? Я тут прописан! Имею право гостей принимать!
Холодильник опустошался за день. Счета за коммуналку я оплачивала одна — "Вить пока без работы, ты ж понимаешь". Алла прожгла диван сигаретой. Витёк разбил бабушкину вазу — "Да старьё же!"
Терпение лопнуло в четверг, 15 марта. Пришла с работы — в квартире чужие люди. Трое каких-то мужиков пиво пьют на моей кухне.
— Это ещё кто?!
— Друзья Витька, — Максим даже не поднял глаз от телефона. — Чё орёшь?
— ВОН! Все вон из моей квартиры!
Витёк заржал:
— Слышь, братан, твоя тёлка совсем охренела!
Я ударила Максима. Прямо по его красивому лицу. Ладонь обожгло.
Он медленно провёл языком по губе, улыбнулся:
— Спасибо, детка. Это мне пригодится.
И в глазах у него что-то такое мелькнуло... Радость? Облегчение? Как будто он этого ждал.
На следующий день я поняла, что значило это "пригодится".
Пришла с работы — ключ не лезет. Совсем. Будто замок поменяли.
Звоню. Открывает Витёк. В моих тапочках! В тех, что мне подруга из Турции привезла, с помпончиками смешными.
— Чего приперлась?
— Ты... это моя квартира... пусти...
Я не могла связать слова. Это было настолько дико, абсурдно, невозможно!
— Была твоя, — Алла выглянула из-за его плеча. На ней мой халат. МОЙ ХАЛАТ! Розовый, махровый, я его себе на день рождения подарила. — Максим нам свою долю продал.
— Какую... долю?
— Половину квартиры. Он же прописан, имеет права. А вы типа разводитесь, так что...
Мир поплыл. Стены поехали. Витёк что-то говорил, совал мне какую-то бумажку, но я не слышала. В ушах шумело, как море.
Набираю Максима. "Абонент недоступен".
Ещё раз. И ещё.
Мама примчалась через сорок минут. С ней мужчина в сером костюме — "Павел Сергеевич, юрист".
— Плохо дело, — сказал он, выслушав. — Если он подал на развод и раздел имущества, пока суд идёт — имеет право там жить. И гостей принимать тоже. Выселить почти нереально. Брачный договор был?
— Нет...
— Тогда готовьтесь. Суд будет долгий.
Полгода я жила у мамы. В своей детской комнате, где на обоях до сих пор следы от скотча — постеры клеила в школе. Плакала в подушку, чтоб мама не слышала. Ходила на работу как зомби. Платила ипотеку за квартиру, где жили чужие люди.
По ночам не спала — прокручивала в голове. Вот первая встреча — корпоратив, он подошёл с бокалом шампанского. Вот первое свидание — театр, потом прогулка по набережной. Вот предложение — на Воробьёвых горах, кольцо простенькое, но "я куплю тебе потом настоящее, с бриллиантом".
Где я ошиблась? В какой момент надо было остановиться?
Суд. Максим пришёл — выбритый, в костюме. Красивый, сволочь. Улыбается.
Его адвокат вещает про "совместно нажитое имущество", про "равные права супругов". Мой адвокат (мамин знакомый, за полцены взялся) доказывает, что квартира куплена до брака, ипотека на мне.
Судья — женщина лет шестидесяти, усталая — слушает вполуха:
— С учётом непродолжительности брака, отсутствия совместных детей и того факта, что квартира приобретена до брака, суд присуждает ответчику выплатить истцу компенсацию в размере одной четверти рыночной стоимости жилья.
Два миллиона восемьсот тысяч.
Где я возьму такие деньги?
— Кредит, — сказала мама. — Возьмём кредит.
Банк дал под грабительские проценты. Пять лет выплачивать.
Витёк с Аллой съезжали нехотя. Квартира... я не узнала свою квартиру. Обои в пятнах. Паркет прожжён окурками. Диван — мой любимый диван, на первую зарплату купленный — вспорот. "Кот был", — пояснила Алла.
Фиалки сдохли. Все. Пятнадцать лет я их растила, а они за полгода...
На пороге стоял Максим.
— Без обид, детка. Бизнес. Ничего личного. Ты умная, ты поймёшь.
Я смотрела на него и думала: вот он стоит, живой человек. Сердце бьётся, кровь по венам течёт. Спал со мной в одной постели. Целовал. Говорил "люблю". И всё это было... чем? Работой?
— Знаешь, Макс, — сказала я очень спокойно. — Я тебе почти благодарна.
Он удивился:
— За что?
— За науку. Дорогая вышла, но запомнится.
Захлопнула дверь. Сползла по ней на пол. Достала телефон:
— Алло, служба замков? Нужен мастер. Срочно. Три замка. Самые надёжные.
А потом позвонила маме:
— Мам, ты была права. Во всём права. Прости меня.
— Ленок, главное — ты дома. Остальное переживём.
Переживём. Я сижу в своей разгромленной квартире, глажу ободранную стену и думаю: вот тут фиалки стояли. Бабушкины. "Морозная вишня", "Голубой туман", "Ness' Orange Pekoe" — она их по каталогам выписывала, холила, песни им пела.
Куплю новые. Вырастут.
Всё вырастет заново.