– Давай лучше ты ипотеку на себя возьмешь? – родственница захотела переехать в Москву за мой счет

Последние несколько лет я свято соблюдаю правило: никогда не одалживаю родне крупные суммы. Выстрадано. В молодости пожалела зятя, Сашку. Дала пятьсот долларов – огромные тогда деньги. Возвращать он и не думал. Четыре года я была его персональным будильником: — Лид, ну какая сейчас работа? Дети, садик, одни расходы! — Сестренка, ты ж видишь – еле концы с концами свожу. Самому бы выжить! — Обещаю, вот проект завершу – первым делом тебе! А потом узнала – купил машину. Приехала, потребовала. Его ответ врезался в память: — Ты вообще о чем? Какие деньги? Расписка есть? Нет? Нотариус заверял? Тоже нет! Так что иди-ка отсюда. И забудь дорогу! Пятьсот долларов за урок: родня бывает дороже. С тех пор одалживаю только то, что готова подарить. Максимум – десять тысяч. Тетя Женя знала мое правило. Но звонила. Постоянно. Ее дочь, моя кузина Иринка, вечная «жертва обстоятельств»: брак с гулякой, трое детей подряд, вечная безработица. — Лидочка, солнышко? Как ты? — голос тети Жени всегда предвещал просьбу. — Живу, тетя. Чувствую, не просто так звонишь? — Ой, провидица! Иринка-то от мужа ушла! С детьми! Жить негде! Не одолжишь пять тысяч? Хотя бы на съем комнатки? Выручила. Из жалости к детям. Тетя Женя, к удивлению, вернула, но ворчала: — Привязалась, как репей! Жилы трясешь! — Если обещали, тетя, значит, обязаны вернуть. Не уважаю пустых слов. Не вернули, больше бы не дала. — Правда? — оживилась она. — Значит, можно к тебе обращаться? Ох, как я пожалела о той своей «доброте»! «Пять тысяч» превратились в перманентный «перехвати до зарплаты»: — Лид, молоко детям не на что купить! Четыре тысячи, верну через неделю! — Лидочка, Иринка просит… Обувь детям развалилась! Шесть тысяч? Я давала. Опять же, ради детей. Суммы вписывались в мой лимит. Я и не подозревала, что их аппетиты вырастут. Звонок в семь утра в воскресенье: — Лидусь? Спишь? — тетя Женя бодрилась. — Сплю, тетя. Воскресенье! — А я вот думаю… Как у вас там с квартирами? Продаются? — Конечно. Вы что, в Москву собрались? — Иринка хочет! Говорят, работа есть! Снимать дорого… — Тетя, принять их не могу, — отрезала я. — Работаю много, тишина нужна. — Да я не об этом! Могла бы ты… поручителем пойти? По ипотеке? — Поручителем? За Иринку? Да вы с ума сошли? Нет! Никогда не связывалась с кредитами! — Лид, подожди! Мы же родня! — голос тети стал просительным. — Давай лучше ты ипотеку на себя возьмешь? Первоначальный у нас есть! Два миллиона накопили! Иринка приедет, устроится и платить будет! Квартира же твоя будет! — Тетя! Вы вообще в своем уме?! Иринка устроится? Я знаю ее! Платить буду я! А потом вы эту квартиру у меня потребуете! Нет! Я бросила трубку. Через минуту зазвонил другой номер. Иринка: — Лидка! Совесть есть? Ты одна хочешь хорошо жить? Помочь родне не можешь? Я сама платить буду! — Ирин, хватит! — отрезала я. — Вы сели мне на шею! Я помогала! Но это уже наглость! — Детей моих не жалко? Без крыши оставить хочешь? — У вас в городе за эти деньги целую квартиру купить можно! Сидите под своей крышей! — В этой дыре? Ни работы, ни перспектив! Я через неделю приеду! Встретишь, поможешь квартиру найти, оформим на тебя! Не подведи! Я положила трубку. Поняла: номер надо менять. Она приехала. Я не открыла дверь, игнорировала звонки. Она орала в домофон: — Лида! Бессовестная! Три часа на вокзале торчала! Почему не взяла трубку?! — Все сказала, Ира. Никакой ипотеки. У меня есть своя крыша. Иди своей дорогой. Она ушла, грозясь «опозорить перед всей родней». Тетя Женя названивала еще неделю. Я сменила номер. Тишина. Дорогая, выстраданная тишина. Иногда жалею о тех выброшенных на ветер деньгах. Но больше – о том, что не оборвала эту веревку раньше. Кровь – не оправдание наглости.