– Богатые смотрят на деньги иначе, чем простые люди, – сказал седой человек в старомодном костюме и положил бескровную руку на квадратный ящик, стоящий возле стула, на котором сидел. – То, что для вас разорение, для нас – зажиточная жизнь нескольких поколений.
– Зачем вы так усиленно настаивали на встрече? – раздражённо спросил широкоплечий Гудинов.
Эти двое сидели в закутке, отгороженном ширмами, в гнусном и мрачном баре на окраине города. В таком баре, где подают жидкое, отдающее кислинкой пиво, сырую картошку фри и просят приличные чаевые.
– Я знаю, что за последний год вы потеряли почти всё своё состояние, – не отрывая от собеседника колючего взгляда, продолжил седой. – Я пришёл забрать, что осталось.
Гудинов горько рассмеялся и встал. Но старик крепко схватил его за запястье.
– Вы слышали когда-нибудь о маске Пернети? – заторопился он и с грохотом бросил на стол старый ящик, обтянутый кожей. – Легенда гласит, что её создал мастер и чародей Пернети по заказу жестокого и лживого короля Герхарда II. Монарх был столь кровожаден и труслив, что не мог совладать с собственными страстями, но при этом панически боялся народного гнева. И потому попросил Пернети сотворить маску, надев которую, он мог бы отдавать самые безумные приказы, а народ, видя лишь фальшивый лик, всё равно продолжал бы любить и восхвалять его, воспринимая муки как благо. Пернети выполнил заказ. Гипсовая маска здесь, в этом ящике.
Гудинов долго и с любопытством рассматривал торговца, а затем спросил:
– А мне какое дело?
– Я надеялся, что вы проявите больше прозорливости, – отщёлкнув медные застёжки, проговорил старик. – Надев маску, вы обретёте власть. Ваши слова станут мёдом на любых переговорах. Даже требуя от деловых партнёров отдать последнее, вы встретите лишь восторг и согласие, ибо вашу жадность они воспримут как милость.
Крышка ящика откинулась, и Гудинов увидел маску. Ему стало не по себе. На него смотрело чёрное лукавое лицо, но с кроткой улыбкой и пустыми равнодушными глазницами. Невзирая на всю прозаичность, в маске чувствовалось что-то дьявольское и привлекательное.
– Вы сказали, что она из гипса, – напомнил Гудинов. – Но она чёрная.
– Она была белой. Но Герхард II, а затем Эрик, Эдуард III и многие потомки непозволительно много использовали маску в своих целях. Она впитала в себя весь яд, что распространяли порочные уста монархов, обманывая народы и держа их в покорности.
– Почему вы решили продать её мне?
– Вы банкрот и находитесь в отчаянье, – откинувшись на спинку стула, усмехнулся торговец. – Другие не стали бы меня слушать. Вы же уцепитесь за любую соломинку.
– Отчего вы сами не желаете разбогатеть при помощи маски? – подозрительно спросил Гудинов.
– А чем, по-вашему, я сейчас занимаюсь? – прищурился торговец.
Их взгляды встретились, и наступившее молчание говорило куда больше любых слов.
– Но не прибегайте к услугам маски слишком часто, – напоследок вымолвил торговец. – Такие вещи нельзя использовать безнаказанно.
Поздним вечером Гудинов сидел в кресле в кабинете своего заложенного загородного дома. Перед ним на столе стоял тот самый, отделанный кожей, ящик. Он открыл его.
Маска Пернети лежала на бархатной подкладке, чёрная и безмолвная. Гудинов осторожно взял её в руки. К его удивлению, она оказалась неожиданно тяжёлой и холодной, как могильный камень. На гипс это не походило ни весом, ни фактурой. Материал был гладким, но при этом бугристым и изъеденным сотнями прикосновений безумных королей. С внутренней стороны виднелись две потёртые шёлковые ленты-завязки, некогда, наверное, белые, а теперь грязно-жёлтые, почти коричневые.
«Как же я предстану в таком виде?» – с горечью подумал Гудинов, сжимая в руках покупку.
Мысль о том, что ему придётся явиться к людям в этом жутком обличье, казалась верхом абсурда и окончательной потерей лица. Но делать было нечего. Его трагичное положение не оставляло выбора. Приходилось идти на крайние, унизительные меры, жертвуя последними остатками репутации.
***
– Гудинов, от свалившихся напастей твой чердак совсем потёк? – возмущённо, но с некоторой опаской, выкрикнул Александр Борисович.
Александр Борисович поливал цветы в саду своего дома. Вид его был неприятен: расстёгнутая рубашка обнажала волосатый живот, удерживаемый от полного выпадения туго затянутым на красных шортах ремнём. Морщинистая лысина блестела на жарком солнце, а трясущийся отвисший второй подбородок дополнял отталкивающий образ. Как по внешности, так и характеру он слыл человеком скверным.
– Авария… – неуверенно пробормотал из-под маски Гудинов.
– Авария? – переспросил хозяин, недоверчиво рассматривая гостя. – Беда не приходит одна. Пойдём выпьем.
Александр Борисович провёл Гудинова в кабинет своего дома и, разлив по бокалам ром, с протяжным кряхтением моржа повалился на диван.
– Денег пришёл просить? – поинтересовался он, исподлобья стреляя свиными глазками.
– Банки мне кредит не дадут, – смочив горло, сообщил Гудинов.
– А почему я должен тебе дать? – бесцеремонно рассмеялся Александр Борисович. – Послушай, Гудинов, ты на самом дне. И выберешься ли ты оттуда – неизвестно. Зачем мне такие риски?
– Мне нужен лишь начальный капитал. Я всё исправлю.
– С такой-то рожей? – вновь рассмеялся хозяин. Но увидев, что гость не собирается отвечать на издёвки, Александр Борисович сразу заскучал и твёрдо заявил: – 50 %.
Глаза за маской расширились.
– Это же… Это неподъёмный процент…
– А что ты хотел? – изучающе поглядывая поверх бокала, хмыкнул Александр Борисович. – Риск. Банки под сколько кредит дают? 20%? Ступай туда. А у меня здесь не банк, а частное предприятие.
– Дайте хотя бы под 40%? – взмолился Гудинов.
От напряжения в сгустившемся воздухе Гудинову сделалось душно и страшно. Маска как будто ещё прибавила в весе, и ему показалось, что если молчание продлится ещё мгновение, он рухнет на колени и будет умолять о кредите даже под сто процентов, лишь бы этот мерзавец дал хоть что-то. Но мерзавец крокодильим глотком осушил бокал и, потрясённо уставившись на Гудинова, спросил:
– Ты что, Гудинов? После аварии совсем мозги растерял? Ну, хочешь под 40, давай под 40.
– А под 30? – осмелев, брякнул Гудинов.
Александр Борисович встал и налил себе ещё рома.
– Хорошо, мне же лучше! – пожал плечами он. – Когда я тебя увидел, я подумал…
– Вы. Мне. Платите, – пересохшим ртом, вымолвил Гудинов.
– Сегодня у меня удачный день! – обрадовался Александр Борисович и раскинул руки. – Знаешь, не в моих правилах оставаться должником, поэтому кое-что я отдам тебе прямо сейчас.
И он направился к тяжёлому сейфу.
Дрожа всем телом, Гудинов, как только отъехал подальше от элитного посёлка, остановил автомобиль и сорвал маску. Он кричал, смотря шальными глазами то на тёмный лик в руках, то на картонную коробку из-под обуви на коленях. В ней лежали пачки банкнот. Он кричал и не верил в происходящее. А между тем отчаянье и невыносимая усталость, которые в последние месяцы сковывали его душу и волю, отступали.
***
Слух о том, что сам Александр Борисович – один из особенно беспринципных и жестоких чёрных кредиторов в городе – не только одолжил Гудинову крупную сумму, но и сделал это на условиях, граничащих с благотворительностью, пополз по деловым кругам со скоростью лесного пожара. Когда Александра Борисовича всё же осмеливались спросить, как же так вышло, и почему он оказал такую исключительную благосклонность разорившемуся предпринимателю, тот только чесал затылок и возражал, что никто ничего не понимает в финансах, и сделка эта для него необыкновенно выгодная.
– Мы не знаем всех условий, – шептались недоверчивые. – В будущем он с него три шкуры спустит и выжмет досуха.
Однако они ошиблись. Ничего этого не случилось. Напротив, положение Гудинова укреплялось с каждым месяцем. За неполный год он не только вернул всё утраченное, но и значительно приумножил состояние. Его возрождение было стремительным. И если первые переговоры велись в обшарпанных кабинетах с людьми в дешёвых пиджаках, несвежих рубашках и с поддельными часами престижных марок на запястьях, то через короткий срок его визави уже щеголяли в дорогих костюмах, белоснежных сорочках и подлинных первоклассных часах. Вместе с тем рос статус офисов и переговорных помещений.
Гудинов обзавёлся консультантами, советниками, управляющими. Без усилий открывал двери в высокие кабинеты и сам обосновался на 53-м этаже стеклянно-металлического небоскрёба в респектабельном деловом центре. В довершение ко всему, к Гудинову вернулись жена и сын. Впрочем, жена уже успела подурнеть от тягот весьма скромной обывательской жизни.
Никто теперь не удивлялся маске на лице Гудинова. Она превосходно играла свою роль, даруя владельцу таинственную власть и внушая уверенность, что предела для его возвышения не существует. До поры до времени, до поры до времени...
***
Распуская узел галстука, Гудинов вошёл в свой кабинет с панорамными окнами. Внизу простирался серый, в дымке выхлопов и смога, город. Он упал в кресло за столом, достал ящик, где по-прежнему хранил маску, распустил завязки и скинул её. Резкая боль обожгла нос. Гудинов вскрикнул и дотронулся до его кончика. На пальцах остался влажный красный след.
– Что за… – вслух вырвалось у него, и он заглянул внутрь маски.
На чёрной матовой поверхности в том самом месте, куда упирался нос, остался крошечный лоскуток его собственной кожи. Гудинов торопливо отложил маску и бросился к гардеробному зеркалу. На кончике носа зияла алая ранка. Кожа словно примёрзла к ледяной поверхности гипса, а потом её вместе с маской грубо отодрали. Обработав кровящее пятнышко, Гудинов поспешил забыть об этом досадном инциденте, но уже вскоре стало ясно, что произошедшее случайностью не являлось.
– Вы хотите купить 51 процент акций нашей компании? – радостно улыбаясь, будто ему пророчат светлое будущее, переспросил аккуратный человек в ярко-синем костюме.
Этот цвет всегда раздражал Гудинова, и он со злобой подумал:
«Уж тебя-то я, брат, по миру пущу».
Гудинов хоть и забирал себе чужое на самых выгодных условиях, всегда знал меру. Чрезмерная наглость могла повлечь излишнюю огласку и ненужные вопросы, которых он тщательно избегал. Но в тот день Гудинов буквально возненавидел своего делового партнёра, сидевшего напротив через широкий стол в компании таких же безупречно-аккуратных, "аккредитованных", как он мысленно их называл, дельцов.
– Совершенно верно, – ответил он и хотел ещё что-то добавить, но осёкся и схватился за маску.
– Вы в порядке? – заметив нервозное движение Гудинова, взволновались с другой стороны стола.
Во время переговоров маска никогда не стесняла мимики Гудинова. Под ней он улыбался, открывал рот, приподнимал брови. Но в этот раз что-то пошло не так. Кожа словно приросла к внутренней поверхности гипса, и каждая попытка изменить выражение лица сперва встречала лёгкое, а затем значительное сопротивление. Когда же Гудинов напряг мышцы, стараясь оторваться от маски, его пронзила острая рвущая боль. Уже через минуту он с ужасом понял, что не может произнести ни слова без этой пытки.
Пробормотав что-то невнятное вроде: «Я... на минуту!» – он вскочил и выбежал в ближайшую уборную. Встав перед зеркалом, он сквозь бесстрастные глазницы уставился на своё часто дышащие отражение. Неверными пальцами он рванул шёлковые завязки на затылке, но маска, вместо того чтобы легко соскользнуть под собственной тяжестью, будто впилась в кожу и осталась недвижима. От паники у Гудинова проступил пот и что-то бухнуло в груди. Он схватился за толстые края маски и попытался сорвать её, но старый гипс словно сросся с лицом, прильнув с невероятной силой, будто под ним образовался вакуум. Маска не отпускала.
Седоусый техник здания Трофим, проходя по коридору мимо уборной и поправляя свой новенький комбинезон, нахмурился и остановился. До него донеслись стоны и глухие удары из-за двери. Трофим уже взялся за ручку, чтобы войти и проверить, что случилось, как в этот миг дверь резко распахнулась, едва не сбив его с ног. В проёме возник человек, одной рукой прижимавший к лицу окровавленный платок, а другой сжимая уродливую, наподобие карнавальной, маску. Его глаза исступлённо блуждали, озираясь вокруг, а затем незнакомец бросился прочь по коридору, оставив ошеломлённого техника в одиночестве и недоумении.
***
– Поразительно, как всё поменялось. Теперь уже вы упрямо ищете встречи со мной, – насмешливо протянул седой торговец, сидя всё в том же закутке скверного бара и смакуя паршивое пиво.
Через щели перебинтованного лица глаза Гудинова лихорадочно сверкали.
– Что происходит? – прохрипел он надломленным голосом. – Она прирастает. Кожа... Отрывается с мясом!
Торговец сладко причмокнул и, сделав глоток, поставил кружку на стол с глухим стуком.
– Я вас предупреждал, – пожмурившись от удовольствия, крякнул он. – Такие вещи, вроде маски Пернети, нельзя использовать безнаказанно. Но, судя по вашему виду, вы совету не вняли.
– Я хочу вернуть маску, – решительно произнёс Гудинов.
– Понимаю, но это невозможно. Впрочем, у вас есть все основания обратиться в службу защиты прав потребителей, – торговец криво усмехнулся, но тут же лицо его стало жёстким. – Господин Гудинов, я давно придерживаюсь принципа, что несправедливо получать блага, ничего не отдавая взамен. За всё надо платить. Разве не так у вас, дельцов, принято?
Гудинов растерялся и потупил взгляд.
– Но ведь должен же быть какой-то выход, – пробормотал он и поднял глаза. – Ведь с королями, про которых вы мне рассказывали, с прошлыми владельцами маски, ведь с ними ничего не случилось.
– Верно, не случилось, – согласился торговец и, подавшись вперёд, прошептал. – Но есть разница: что дозволено Юпитеру, не дозволено быку.
***
Гудинову ничего не оставалось, как вступить в самостоятельную, полную трагизма борьбу с маской. Он поклялся больше не надевать её, тем более, что сколоченное при её содействии состояние оставалось огромным. Но маска, подпитываемая сверхъестественной силой, не собиралась отступать. Она неустанно и повсеместно преследовала своего владельца. Гудинов находил её в самых неожиданных местах, даже когда запирал её в ящике в кладовке. Позже он «забывал» маску на вокзале или в торговом центре, напрасно надеясь, что её подберёт новый владелец. Сдавал в ломбард, запирал в банковской ячейке, но каждый раз она возвращалась. Утром она появлялась на прикроватной тумбе, днём – в портфеле, а вечером Гудинов натыкался на её в столе. Маска настигала его повсюду.
Но апофеоз кошмара выпал на ранний час, когда однажды проснувшийся Гудинов с ужасом нащупал маску на своём лице. Как осьминог, она плотно обхватила его голову, не давая свободно вздохнуть.
Доктор, освобождавший несчастного, хоть и был сведущ в своём деле, тем не менее оставил Гудинова с глубокими, уродливыми ранами на лице. Они плохо заживали и гноились, вынудив Гудинова надолго запереться в четырёх стенах. Каждый его день превращался в испытание, где перевязки, чистки и мази отнюдь не способствовали исцелению, а только терзали больного, превратив его лицо в безобразное лоскутное одеяло.
Все зеркала в доме, как при покойнике, занавесили.
Гудинов всегда чувствовал присутствие маски. Заваленная книгами или замурованная в сейф в кладовке, она и тогда находилась поблизости. Она ждала.
После обезболивающего укола он, вероятно, задремал в кабинете, устроившись в мягком кресле. Его покой был лёгким, а сновидения приятными. Ему пригрезилось, что раны давно зажили, всё стало как прежде, а то мрачное, что терзало душу и заставляло трепетать, исчезло без следа. Проснулся он в превосходном расположении духа, но ощутив привычное стягивание бинтов на лице, разочарованно вздохнул.
– Всего лишь сон, – огорчённо пробормотал он, машинально коснувшись лба.
И лишь тогда, сквозь туман сладкой иллюзии и воздействия анальгетика, до его сознания дошло, что сжимающая лицо тяжесть – это не бинты. Он подошёл к зеркалу и сорвал с него занавесь. Гудинов отшатнулся от отражения, увидев в зеркале, как маска дразнит его и насмехается, полностью захватив его образ.
– Сегодня я положу этому конец, – прошипел Гудинов и поднял молоток.
Утром Гудинов не вышел к завтраку, и домочадцы направились к его кабинету, дверь в который оказалась заперта. Они вызвали слесаря, и когда он открыл замок, вошедшие внутрь увидели на пушистом ковре Гудинова. Тот лежал, раскинув руки, в окружении белоснежных осколков гипсовой маски. Лицо её несчастного владельца почернело, скукожилось и всем видом походило на прелое, лишённое жизни яблоко.