– Я ее знаю сто лет, не враги же, – муж отдал наши деньги своей бывшей и считает, что это нормально

Мой палец только что провел по экрану, чтобы отключить таймер, когда телефон Максима дернулся у меня в руке. Всплыло уведомление: «Спасибо тебе, Максимушка! Ты мой спаситель!» Отправитель – Лизка. Завершалось все подмигивающим смайликом и сердечком. Лизка? Максимушка? Знакомых Лиз среди его коллег или дальней родственницы я не припоминала. Он стоял у плиты, помешивая яичницу. — Кто такая Лизка? — Голос прозвучал хрипло. Максим обернулся, бровь поднялась. — Что? — Лизка, — я протянула ему телефон, экраном к нему. — Отвечай. Он глянул. Мгновенное напряжение скользнуло по его лицу, сменившись натянутой небрежностью. — А, это Лиза. Моя бывшая. Ничего особенного. Внутри все похолодело. — Как «ничего»? Бывшая пишет «Максимушка» и «спасибо» с сердечками? Ты серьезно? Он пожал плечами, вернулся к сковороде. — Ну да. Помог ей немного. Денег занял, машина там сломалась. Волна злости опалила меня. — Ты дал ей денег? Наших денег?! — Ну да. Какая разница? Я ее знаю сто лет, не враги же. — Разница в том, что ты женат! — Голос сорвался. — А помогаешь той, с кем спал до меня! Он резко отставил сковороду, лицо покраснело. — Оля, ну что ты раздуваешь? Я просто помог! Не изменяю же я тебе! — А часто «просто помогаешь»? — спросила я ледяным тоном. Он отвел взгляд. — Иногда. То комп починить, то совет нужен... Не видел смысла говорить. Чтобы тебя не нервировать. Внутри все оборвалось. Два года брака. Два года этого «иногда». — Если ты не видишь проблемы, — сказала я тихо, но четко, — значит, у нас очень разные представления о том, что такое семья и уважение. Я вышла из кухни. Прошло несколько дней. Он вернулся с работы поздно, сел за стол. — Заеду к Лизе завтра вечером, — бросил он, накладывая салат. — Ноут у нее глючит. Я отложила вилку. — И других айтишников в городе нет? — Оля, ну что за претензии? — он вздохнул театрально. — Помочь не могу? — Ты можешь. А я не могу принять, что твоя бывшая — постоянный пункт в твоем расписании. И что ты скрывал это годами. Он отшвырнул салфетку. — Опять! Тебе просто заняться нечем, кроме как ревновать к прошлому! — Мне нечем дышать в этом вранье и полуправде! — вскрикнула я, впервые за дни дав волю эмоциям. — Если Лизе так жизненно необходима твоя помощь и твое внимание, может, тебе стоит переехать к ней? Сэкономишь на бензине. Он остолбенел. — Ты... это серьезно? — Абсолютно, — я встала. Голова была удивительно ясной. — Выбирай, Макс. Либо ты здесь, в нашей семье, полностью. Либо ты свободен помогать Лизе сколько душе угодно. Но без меня. Я вышла в спальню и стала собирать сумку. Он не пришел. Не остановил. Неделя у родителей. Мама вздыхала: «Он же добрый, просто не умеет отказывать». Я молчала. Дело было не в доброте. В его нежелании видеть мою боль, в его удобной слепоте. На восьмой день он позвонил. — Ну что, остыла? — прозвучало в трубке. Ни тени сожаления. Только раздраженная усталость. Он так и не понял. Не захотел понять. — Если для тебя это всего лишь «остыть», Макс, значит, мы говорим на разных языках, — сказала я спокойно. — Я подаю на развод. Пауза. Потом короткое: — Ну и ладно. Твое право. — Да, — ответила я. — Теперь это точно только мое право. Я положила трубку. Грусть накрыла волной, но под ней – странное, непривычное облегчение. Больше не нужно гадать, ждать, ревновать к его «доброте». Дверь захлопнулась. Но где-то уже щелкнул замок другой, в которую я смогу войти одна. И это будет честно.