Привет, Друзья.
Знаете, в жизни ведь часто так бывает, когда ты вроде бы и не испытываешь какого-то интереса к чему-либо, не нужно тебе это что-то, но оно всё равно всегда рядом с тобой. Зачем? Ответа нет. Просто факт. Лежит где-то в углу какая-то вещь годами, есть да пить не просит, внимания к себе не привлекает и ты, споткнувшись о неё в очередной редкий раз, удивляешься, дескать, а чего это она здесь, да и решаешь выкинуть её, наконец-то. Совсем. Ну, потому что зачем она тебе? Однако вдруг вспоминаешь, что что-то тебя с этой вещью связывает. Невидимой, неощущаемой, но, как выясняется довольно крепкой нитью, которую не разорвать. И в итоге ты опять эту вещь оставляешь. Она, казалось бы, ни с того, ни сего становится тебе вдруг необъяснимо дорогой. До поры - до времени, а там всё по-новой: забыл про неё, запнулся и вспомнил, решил тут же выбросить, но уже через несколько минут от своего решения отказался, потому что тебе вдруг неожиданно тепло от этой вещи стало. Хорошо и уютно...
И вот точно также с какими-то определёнными событиями и датами. С нематериальными моментами, говоря иначе. Я же ведь с детства помню, что 12-е августа - это день Военно-Воздушных Сил. День ВВС - Праздник лётчиков и всех, кто так или иначе имеет отношение к военным самолётам. Например, мой отец, закончивший в 1974/1975 годах ШМАС в Спасске-Дальнем, а потом служивший авиамеханником на аэродроме под Талды-Курганом, где обслуживал, если мне не изменяет память, истребители МИГ-23. Или его старший брат - мой дядька, который тоже служил в ВВС, но, в отличие от отца, к боевым крылатым машинам ближе 100 метров поди и не подходил никогда, потому что был водителем. Где-то близ Горького (сегодня Нижний Новгород). Или их двоюродный брат, про которого я очень долгое время, вообще, никак не мог понять, кто он? В смысле, где служил? На фото - матрос, но всё время что-то рассказывал о самолётах. Позже я понял, дядя Валера служил срочную в морской авиации и при этом он очень хорошо рисовал. Но не корабли и не море, а тоже самолёты. И, вообще, все они - и отец мой, и его родной да двоюродный братья, всю свою жизнь любили самолёты, хотя и отслужили всего лишь срочную. Кстати, в Приморье, в ШМАС вместе с моим отцом служил знаменитый певец Валерий Сюткин, правда, в разных авиаэскадрилиях и они почти не общались, да и у призывы у них разные - мой ему "дедушкой" приходился...
Профессиональных военных в моей семье никогда не было, но зато им собирался стать я. Не стал, Вы, Друзья, об этом теперь уже знаете, однако тогда, когда собирался, и отец, и дядьки мои в один голос твердили мне: хочешь быть военным, поступай в лётное. В Барнаул. Ну, или хотя бы в Ачинское авиатехническое. Ээх, как же они меня уговариваривали, как уговаривали, но только сам я в небе себя совершенно не видел. Не понимал, что это и зачем, вникать не хотел и из всех военных фильмов, которые я любил и люблю, к "В бой идут одни старики" всегда относился, простите, с безразличием. Хороший фильм, бесспорно, но мне по душе больше было про пехоту, потому что пехотинцем был дед - ветеран Великой Отечественной, прошёл Сталинград и Курскую Дугу, и кипящий Днепр. Пехотинец - вот это настоящий солдат и воин, да. А что лётчик? Летает себе и пусть летает - ничего интересного. Словом, дед - пехотинец воевал по-настоящему, а отец и дядьки из ВВС не воевали, просто служили, а какой военный может быть без войны, и потому если уж и становиться им, то только в пехоте. А ещё лучше - в полевой разведке. Но в общевойсковое военное я, как известно, не поступил, после чего отправился рядовым солдатом на срочную службу, где быть военным моментально расхотел - не моё. Непослушный я, а армия этого не терпит.
И казалось бы, на этом можно прекращать сегодняшний разговор о ВВС - отец и дядьки уже умерли, а сам я к небу и самолётам никакого отношения не имею от слова "совсем". Говоря иначе, тема авиации в моей жизни по большей части лежит где-то там в углу и совершенно мне без надобности. Неинтересно. И, наверное, можно было бы даже выкинуть её совсем, однако после армии жизнь моя понеслась, мама не горюй и всё удивительнее да удивительнее. Например, приобретя первый свой персональный компьютер, я часами просиживал за игровым авиасимулятором "Ил-2 штурмовик: забытые сражения" и по сей день помню эту игру только добром. Неплохая с ней вышла послеармейская молодость, когда уже женился и особо не погуляешь. А потом я писал одному родственнику - студенту политеха доклад от его же имени по теме "история развития штурмовой авиации". И ведь мне вдруг стало интересно, но самое главное, прошли, нет, пролетели, будто реактивный самолёт, годы и уже моя дочь тоже поступила в политех, но абсолютно неожиданно для нас всех, на факультет летательных аппаратов: направление - самолётостроение и вертолётостроение. Сказать, что мы с женой в шоке - не сказать ничего. Нет, мы знали, что у нашего ребёнка математический склад ума, да и сама она не раз предупреждала нас, что ни в один из гуманитарных ВУЗов не пойдёт, а только в технические, но что этот её выбор будет связан с авиацией - такого уговора, как говорится, у нас не было. Впрочем, пусть. Мы с женой, честно, довольны и выбор дочери своей уважаем, и видел бы мой отец сейчас, что внучка его в некоторой степени пошла по его стопам. Сына, меня то бишь, уговорить когда-то не смог, связать свою жизнь с небом, а внучка оп, и сама, и ещё прошедшей весной никто из нашей большой семьи и подумать не мог, что будет именно так. Так, что же? Дай Бог девчонке.
Однако, касаемо авиации, её истории, самым знаковым событием в моей жизни для меня стало, всё же, моё участие в поисках потомков двух воздушных стрелков с самолётов Ил-2 периода Великой Отечественной войны и чьи останки были обнаружены поисковыми отрядами на местах боёв в районе железнодорожной станции Малукса, что недалеко от Ленинграда. Сержанты - новосибирцы Дима Морев и Толя Пацев (Поцев) больше восьмидесяти лет они считались без вести пропавшими, но их нашли и потому нужно было искать ныне живущих их родственников. Увы, нашлись только потомки Димы Морева (читайте и обсуждвйте публикацию "Мама, наконец-то, я вернулся с той войны"), а вот потомков Толи Пацева (Поцева) отыскать пока так и не удалось, но пока я искал хоть какую-то зацепку в этом поиске по архивным документам их части в ЦАМО, я наткнулся на четыре небывалые истории трёх лётчиков-штурмовиков. Хотя, может, и бывалые, конечно, но лично я таких историй никогда не слышал. И эти истории так задели меня за живое Друзья, что не сомневаюсь, Вас они тоже равнодушными не оставят, ибо там наравне с драмой, такой сильный эшен, что Вы никогда ни в одном кинобоевике не увидите, уверяю Вас.
Итак, декабрь 1942 года, Волховский фронт, 14-я воздушная армия, 281-я штурмовая авиационная дивизия, 448-й штурмовой авиационный полк, командир которого майор Баешко берёт для особого отдела армии объяснения у трёх своих лётчиков по обстоятельствам их "чудесного" выхода из окружения в 1941 и 1942 годах...
- Командир эскадрилии капитан Ковалёв Павел Леонидович: 25-го августа 1941 года, выполняя задачу комполка по разведке, сбросу бомб и листовок на маршруте: Севск - Клинцы - правее Гомеля - Жлобин - Новозыбков - Севск, вылетел в паре с младшим лейтенантом Рахманиным, который шёл у меня слева. До Гомеля всё было нормально. Пролетая Клинцы и Новозыбков, заметили движение мехвойск и танков противника к этим городам по шоссе. На подлёте к реке Сож, я дал задание своему стрелку-радисту сбросить листовки и он задачу выполнил. Пролетая в 10-ти километрах от Гомеля, стрелок-радист доложил, что наш самолёт атаковали истребители противника - два по обеим сторонам нашей пары и ещё один Ме-110 сзади (всего три - прим. автора). Дистанция 400 метров, стрелок-радист дал длинную очередь по врагу, который вёл огонь по нашему самолёту. Потом я уже не слышал стрельбы своего стрелка-радиста, запрашивал его по СПУ-3 (специальное переговорное устройство - прим. автора), но он молчал. В это время я сам получил лёгкое ранение в голову. При развороте на Жлобин Рохманин (второй самолёт, прим. автора) увеличил дистанцию и загорелся, после чего с резким снижением и разворотом влево пошёл в сторону Гомеля. Все самолёты врага бросились за ним, добивать, а по моему самолёту тут же стали бить зенитки, при том на нескольких высотах. Я дал газ, попытавшись увеличить скорость, но моторы работали на малых оборотах, сектора оказались в бездействии, по-видимому, были перебиты осколками. Я наугад сбросил бомбы и принял решение уйти в пике, затем на бреющем до леса, но не смог, так как самолёт получил прямое попадание и сразу возник пожар в моей кабине, а сам я осколком был ранен в левую ногу. У меня обгорели лицо, шея, левая рука и я ничего не видя, начал наощупь подавать световые сигналы членам экипажа, чтобы они покинули машину, но никто не реагировал, не отвечал (речь идёт о бомбардировщике СБ-2, членов экипажа трое: пилот, штурман и стрелок-радист, хотя из текста объяснения следует, что стрелков-радистов было двое, то есть, всего четыре члена экипажа - прим. автора). Я подавал сигналы, пока очки были на мне, а когда они упали, то закрыл глаза и стал вылезать из кабины, и когда вылез наполовину, меня совсем выбросило воздухом. Высота была 2000 - 2200 метров, парашют я открыл на высоте 300 - 400 метров и увидел в километре от себя горящий самолёт, который продолжали атаковать три Ме-110 (судя по всему, трое немецких "честных" пилота в тот день записали себе на счёт каждый по два сбитых советских самолёта. Именно так в люфтваффе становились асами, а не как наши Покрышкин, Кожедуб и другие лётчики - Герои. Прим. автора). Мой стрелок-радист (либо старший сержант Смолин, либо младший сержант Драгунов, из текста объяснения непонятно - прим. автора), по-видимому, был убит, а штурман (лейтенант Сывороткин - прим. автора) или убит, или тяжело ранен осколками. Когда я приземлился на парашюте, то быстро собрал его и сунул в траву, а сам побежал в ближайший березняк, но пробежал только метров 40, так как почувствовал сильную боль в ноге и дальше уже полз по болоту наугад к деревне, которая оказалась посёлком Некрасов. В кустах рядом с деревней я, пролежал до вечера, а потом при помощи партизан был увезён в посёлок и помещён в хату колхозника - инвалида Бондаренко Ивана. На следующую ночь из леса пришли четыре партизана с медсестрой и оказали мне первую медпомощь. У Бондаренко в хате я провёл пятнадцать дней, пока зажила нога и после этого партизаны забрали меня с собой. Командир партизанского отряда - бывший председатель совхоза "Долголеся" товарищ Бурый. В отряде я провёл сорок дней, а потом меня перевели в городской отряд, командиром которого был директор гомельского паравозо-ремонтного завода товарищ Федосеенко. В этом отряде я пробыл до 23-го октября 1941 года (если лётчик не вернулся с боевого задания через три дня и сведений о нём никаких нет, его списывали в боевые потери, о чём сообщали семье. Ковалёв же отсутствовал в части более двух месяцев - прим. автора). Партизаны рассказали мне, что местные жители видели, как погиб экипаж моего ведомого Рахманина (штурман - лейтенант Васильев, стрелок-радист старший сержант Ботаногов - прим. автора), один упал в Днепр, а другого в лесу окружили немцы и он отстреливался от них, пока его не убили. Третий член экипажа Рохманина из горящего самолёта не выпрыгивал, то есть, погиб уже в самолёте и разбился вместе в ним. С партизанами я два раза ходил на задания в район шоссе Речица - Гомель и участвовал в налёте на совхоз по уничтожению предателей, после чего партизаны отпустили меня пробиваться к частям Красной Армии. Всего нас шло четыре человека, но вместе мы дошли только до Дзержинской дороги, а потом разделились и до Изменово шли уже вдвоём. От Гомеля до Брянска шли лесами и ночью. В плену не был. Фронт прошёл легко, даже незаметно для себя. Всего прошёл семьсот километров по оккупированной территории, имея при себе документы, партбилет, справку из партизанского отряда и пистолет ТТ, который отобрал у меня уже в советской деревне начальник НКВД, а именно в посёлке Куночи Покровского района, где стоял штаб народного ополчения (так в тексте объяснения - прим. автора). В органах НКВД я проходил проверку в Ельце и Тамбове, затем был отправлен на сборный пункт ВВС КА в город Бузулук, а оттуда в 37-й бомбардировочный авиаполк, куда прибыл 14-го января 1942 года и приступил к переобучению на самолёт Ил-2. Маршрут, по которому я выходил из окружения: посёлок Некрасов - станция Крупец - Марлино-Берёзка - Бобовичи - Новое место - Внуков - Гуроска - Новые Холевичи - Гарцево - Юдиново - Усох - Мальцево - Бушка - Гавриловка - Холмичи - Крупец - Локоть - Брасово - Останенков - Бички - Гостомля - Вендерово - Глазуновка - Похвальная - Папская - Архарово - Вязовое - Теляжье - Становое - Медвежье - Измайлово. Районы: Речецкий, Гомельский, Добружский, Злыпковский, Новозыбковский, Клинцовский, Унеченский, Стародубский, Погарский, Трубчевский, Сузимский, Бросовский (так в тексте объяснения - прим. автора), Дмитровский, Красинский, Глазуновский, Покровский, Русско-Бросский. Леса: Шекотовский, Лепинский, Добружский, Злинковский, Шабринский, Любенский, Брянский. Реки: Сож, Ипуть, Судось, Десна, Неруса, Ока.
- Командир авиазвена лейтенант Момот Степан Гаврилович: 04-го сентября 1941 года я вылетел на разведку в район Собыч - Новгород-Северский - Семёновка - Заболоты - Кролевец. Члены моего экипажа: штурман младший лейтенант Богомазов и стрелок-радист Мастюгин (Масеюгин, в тексте объяснения запись неразборчивая - прим. автора). Задача: выявить расположение, род и численность войск в заданном районе, места сосредоточения, сфотографировать. При подлёте к Новгород-Северскому самолёт был обстрелян зенитной артиллерией с земли и я зашёл в облака, чтобы укрыться. Облака были кучевые. Когда я попал в "окно", меня атаковал один истребитель Ме-109, зажёг огнём из своих пулемётов мотор нашего самолёта, пробил приборную доску. Я через окно посмотрел в кабину штурмана, убедиться, жив ли он, но определить этого не смог. Самолёт горел и продолжать пилотирование было невозможно. Я отдал команду экипажу, прыгать и выпрыгнул сам. Высота была 400 метров. Я увидел, что самолёт мой упал, взорвались его баки. Я приземлился в лесу один, никого из моего экипажа рядом не было. После приземления я решил идти, но прошёл всего один километр, а потом разболелись обожённые глаза. Ночевал я в лесу. Примерно, после обеда 05-го сентября 1941 года левый глаз более-менее прошёл (так в тексте объяснения - прим. автора), стало возможным смотреть и я пошёл дальше. По дороге пришёл в дом лесника, он сделал мне перевязку, переодел меня в гражданку и сжёг мой комсомольский билет, а свой пистолет "Наган" я сам зарыл в землю. Потом я пошёл дальше в деревню Собич, куда пришёл к вечеру, но там были немцы и я, пройдя мимо них и не привлекая к себе внимания, ушёл на хутор Ключкин, где и заночевал. Утром 07-го сентября 1941 года я ходил в город Шостка, где немцев не было и где в больнице мне сделали перевязку и рассказали о положении, после чего я опять вернулся на хутор Ключкин и переночевал у того же хозяина. Утром 08-го сентября 1941 года я пошёл в город Глухов, но он тоже оказался занят немцами и я ушёл в деревню Землянки, где переночевал, а утром 09-го сентября 1941 года - в совхоз в трёх километрах от Глухова, где переночевал. Утром 10-го сентября 1941 года я пошёл в направлении станции Крупец. Дорога шла через деревни Екатериновка и Городище, между которыми пролегала линия фронта, которую я там перешёл. В Городище я встретил трёх наших бойцов и они на повозке отправили меня на станцию Крупец, а оттуда вечером в Рыльск, где я остановился у колхозников. 11-го сентября 1941 года местный военком определил меня в больницу, где я находился сутки, после чего комендант города отправил меня на подводе, так как машин не было, в деревню Пушкари. Из Пушкарей я по железной дороге 13-го сентября 1941 года добрался до Королёва, где встретил своих однополчан Рубанова и Коротаева, с которыми мы вместе стали добираться в свой 37-й БАП (бомбардировочный авиаполк, в будущем 448-й штурмовой авиационный (ШАП) - прим. автора). Ночевали мы все втроём в Новозыбкове, а 14-го сентября 1941 года за нами приехала машина из нашего полка и 15-го сентября 1941 года мы вернулись в свою часть. Про своих штурмана и стрелка-радиста я ничего не знаю, местные жители видели горящий падающий самолёт и только одного парашютиста, по-видимому, меня.
- Командир авиазвена младший лейтенант Гарбуз Александр Иванович: 03-го сентября 1941 года мой экипаж (штурман - Могильный, стрелок-радист Костромин - прим. автора) получил задание на разведку района Новгород-Северский - Копат по реке Десне на север, при этом над самим городами не пролетать из-за большого скопления там зенитной артиллерии противника. Я решил обойти эти города слева, в связи с чем изменил курс и встретил пару немецких истребителей Ме-109, которые сразу меня атаковали. Всего было две атаки в два захода, а потом я зашёл в облока и опять изменил курс. Враг меня потерял, но и сам я потерял направление и высоту, из-за чего стал разворачиваться и пошёл на разведку в район города Шостки, где был бстрелян с земли зенитками и вновь атакован парой Ме-109. Снова на меня было две атаки в два захода и из-за отсутствия облачности я перешёл на бреющий, однако после третьей атаки врага на наш самолёт мой стрелок-радист доложил, что по левой плоскости (крыло) что-то течёт. Оказались пробитыми водяной радиатор и левый маслянный бак. Показатели приборов упали, я убрал газ и в этот момент меня атаковали четвёртый раз, после чего у самолёта загорелся правый бак, но я смог посадить его благополучно, при этом немцы пошли в пятую атаку и стрелок-радист остался прикрывать турельным огнём, а мы выбрались (вероятно, со штурманом - прим. автора) и побежали в лес. Пробежали около ста метров и увидели, что наш самолёт взорвался. Через лес мы вышли к городу Шостке и узнали, что наши оставили его, но сам немец ещё не в городе, а в деревне Терешенской. И город, и деревню мы обошли слева под прикрытием проливного дождя. Из окружения вышли в районе станции Эспиль, оттуда добрались до города Льгов, где узнали, что наш авиаполк перебазировался, но неизвестно куда. Мы направились в город Орёл в распоряжение начальника ВВС Орловского военного округа, который направил нас в город Липецк, куда мы прибыли 11-го сентября 1941 года. В Липецке мы пробыли месяц, а затем от начальника отдела кадров ВВС Орловского военного округа получили направление в Тамбов, в 208-й авиаполк, литера "Б", комполка - майор Борцов, начштаба - майор Вобликов, от которых мы и узнали, что наш 37-й БАП базируется в селе Петровское. Пройдя переобучение на Ил-2 в Тамбовском авиаучилище под командованием майора Коломейцева, мы вернулись в свой полк.
- Командир авиазвена Гарбуз Александр Иванович (уже лейтенант, второе окружение и выход из него - прим. автора): 03-го августа 1942 года я и экипаж моего ведущего капитана Корженко (стрелки-радисты у Гарбуза старший сержант Серединов, у Корженко - старший сержант Зиновьев, речь идёт уже о самолётах Ил-2 и уже 448-го ШАП, в который был переформирован 37-й БАП - прим. автора) получили боевое задание бомбовыми и штурмовыми атаками уничтожить скопление войск противника на грунтовой дороге в районе восточнее Илларионов - Остров. Легли на курс в 12:15 и в 12:24 я увидел цель. Ведущий Корженко сразу пошёл в атаку и немцы с земли стали сильно лупить из всех зениток (две батареи на опушке леса). Я пошёл в атаку на эти батареи и подавил одну зенитку, а потом заметил большое оживление на дороге и "горкой" набрал высоту пятьдесят метров. Сбросив бомбы, я снова пошёл на штурмовку и, не долетая примерно триста метров до железной дороги, начал разворачиваться с набором высоты и в этот момент почувствовал сильный удар в бронекабину сзади. В кабине стало жарко, вырвало прозрачную бронь слева сзади и в кабину ворвалось пламя. У меня загорелось обмундирование и, заметив гужевой транспорт на грунтовой дороге, что южнее железной дороги от Новых Кирешей до Посадников остров, я довернул свой самолёт вдоль дороги. Я дал газ наполную и нажал на гашетки пушек, ведя самолёт в последнюю атаку. При ударе о землю, мой самолёт по инерции пошёл вперёд и я ударился головой о передний козырёк брони, после чего потерял сознание. Очнулся я от взрыва рядом и сильной боли в ногах, жгло спину. В кабине было темно, я протёр глаза и увидел приборы. Вытащив пистолет, я попробовал открыть фанарь (стекло кабины пилота - прим. автора), но его заклинило и тогда я разбил его рукояткой пистолета. В кабину посыпалась земля, я разгрёб её и вывалился из кабины. Сильно качаясь, я потушил остатки тлеющего обмундирования и осмотрелся. Кабина самолёта была засыпана землёй и метрах в тридцати от неё валялась перевёрнутая пушка, а рядом на дороге куски окровавленного мяса и была большая воронка, в которой валялись перепачканные землёй колёса от брички и куски металла. Разрезав сапоги, я пошёл в лес и, пройдя пятьдесят метров, услышал крик курей, мычание коров и понял, что рядом деревня, куда и решил пробираться. Выйдя на опушку леса, я увидел в пятидесяти метрах от себя чуть в стороне мужчину, косившего траву, а ещё через сто метров - ров, куда пробрался ползком, увидел запряжённую лошадь, лёг в траву и стал наблюдать. В это время с противоположной стороны рва появились два немца, которые смотрели в сторону останков догоравшего моего самолёта, а потом ушли. Я снова побежал в лес и увидел ещё двух немцев, которые заметили меня и бежали ко мне с противоположной стороны рощи. На бегу они мне что-то кричали и открыли по мне огонь, но я успел скрыться в лесу и бежал ещё пятьдесят метров, слыша за собой окрики "Апо". Я прыгнул в ближайшую воронку и решил отстреливаться, но в это время по немцам заработала наша артиллерия и била около полутора минут, после чего от дороги доносились только крики и стоны раненых. В воронке я просидел до темноты, а ночью вылез и пошёл на север, натыкаясь постоянно на провода и огневые точки. Провода я резал, а огневые точки обходил и к утру вышел на железную дорогу. Спустившись с насыпи, я осмотрелся - впереди был завал и через него лежало бревно, по которому я пошёл дальше на север и, подходя к концу бревна, услышал треск сухих веток, а затем выстрел по мне, но отшатнулся и пуля попала в дерево. Я упал на землю и начал ждать, что будет дальше. Ждал примерно пятнадцать минут, потом услышал приближающиеся шаги и стал всматриваться в сумерки. В пятнадцати метрах от себя я увидел немца, подпустил его поближе и выстрелил из своего пистолета ему в грудь. Он вскрикнул и упал, а я сразу побежал в лес и шёл по нему около тринадцати часов, никого не встречая по пути. Из этого леса я неожиданно вышел к передовой, осмотрелся, но вокруг никого не было. Я подобрался сначала к одному пустому блиндажу, потом перебежал к другому, но услышал шаги и увидел немца, который шёл под завалами к передовой (так в тексте - прим. автора). Я решил подождать, пока немец уйдёт и потом снова скрыться в лесу, где дождаться темноты. Я приподнялся, зашёл за угол блиндажа и у входа в следующий блиндаж увидел ещё одного немца, который смотрел на меня "дикими глазами" и не шевелился. Я, не сводя с немца пистолета, пошёл медленно к лесу, где упал в траву и сразу отполз метров на сто. В этот момент по мне уже стреляли, но наугад и преследовать не пытались. Потом наступила тишина. В лесу я провёл два часа, думая, как мне пройти передовую, а потом пошёл сильный дождь, под прикрытием которого я и перешёл передовую вблизи блиндажей врага по завалам. Затем я скрылся в лесу на нейтральной полосе и, пройдя двести метров, наткнулся на колючую проволоку и пролез под ней, после чего прошёл ещё двести метров, а затем услышал крик и следом восемнадцать выстрелов из шести точек. Я упал и уполз в лес, где полусогнутым опять пошёл на север (так в тексте объяснения - прим. автора). К вечеру я наткнулся на блиндаж с бойницами на запад и решил, что это наш, но, подойдя к блиндажу, увидел сидящего ко мне спиной часового, но рядом с ним стоял немецкий пулемёт, а на самом блиндаже лежала немецкая каска, что меня смутило и я уполз обратно в лес, где затаился у дороги и стал ждать, что будет происходить у блиндажей дальше. Пролежал я всю ночь и ничего не узнав, утром пошёл дальше на север, где вышел на грунтовую дорогу и встретил на ней троих красноармейцев с их командиром. Я пошёл им навстречу, представился и они привели меня в медпункт 67-го стрелкового полка. В этом полковом медпункте меня перевязали и отправили к командиру и комиссару полка, которые и сказали мне, что в прошлый раз, 04-го августа, я, действительно, уже перешёл фронт, но тогда передовой дозор полка меня обстрелял и спугнул. Также мне рассказали, что 03-го августа 1942 года артиллерия, приданная 67-му стрелковому полку, обстреляла артиллерию противника, ориентируясь по дымам. 05-го августа 1942 года меня отправили в 240-й медсанбат, где я пробыл на излечении до 24-го августа 1942 года, а потом меня эвакуировали в 90-й эвакогоспиталь и с 29-го августа 1942 года я находился уже в эвакогоспитале # 3415 в городе Тихвине, где у меня забрали моё оружие, продержали там ещё три дня, а потом за мной туда приехали представители моего полка.
Вот такие истории, Друзья. Истории про то, что сдаваться нельзя ни при каких обстоятельствах, всегда искать и находить выход из ловушки, какой бы сложности они ни была. А потом снова рисковать, снова в ловушку и снова побеждать. Даже если и мёртвым уже.
К сожалению, про капитана Ковалёва Павла Леонидовича я на сайте "Память народа" ничего не нашёл и из архивных документов знаю только то, что за одиннадцать успешных боевых вылетов он был награждён орденом Боевого Красного Знамени. А вот лётчик-штурмовик 448-го ШАП 281-й ШАД - старший лейтенант Момот Степан Гаврилович, киевлянин и кавалер ордена боевого Красного Знамени, судя опять же по сайту "Память народа", не вернётся с очередного боевого задания 29-го января 1943 года, и Гарбуз Александр Иванович - тоже лётчик-штурмовик того же штурмового авиаполка полка, уроженец Енакиево Донецкой области (сегодня ДНР) также не вернётся с боевого задания 12-го января 1943 года. Дважды он падал за линией фронта в тылу врага и дважды возвращался, но в третий раз враг, увы, окажется хитрее, удачливее, чем Саша, однако перед гибелью этот Герой, этот воин успеет получить орден Ленина. И так хорошо, что я видел эти документы про Сашу, а не кино про него от какого-нибудь современного "антисоветского" режиссёра, который обязательно снял бы, как Гарбуза за то, что он дважды живым вышел с территории занятой врагом, выполнив при том боевое задание, пытали лютые, кровожадные НКВДшники, выбивая признание из лётчика, как тот уже пошёл на сотрудничество с фрицами и ими же был заброшен к нам под видом обычного вышедшего из окружения лётчика. Ну, или хотя бы за то, что Гарбуз потерял целых две боевые машины, а сам в них буквально чудом не сгорел. Нет, Друзья, старые архивные документы той войны в разы лучше, интереснее, правдивее сегодняшних кинорежиссёров да киносценаристов, и Слава Богу, что любой из нас их может увидеть, в том числе потомки Гарбуза, а то ведь сидят дома и уверены, поди, что он только один раз погиб. А он ещё два раза погибал. И два раза выжил, но жизнью своей, как и его однополчанин Стёпа Момот, заплатил за прорыв бесчеловечной блокады Ленинграда. По воле Бога и Небес...
"По воле Бога и Небес служил мой батя в ВВС, по воле чёрта на Земле служить попал я в МВД", - эту поговорку я запомнил едва ли не сразу, как только прибыл в одну из частей внутренних войск на Северном Кавказе в далёком уже 1999 году. И эта поговорка тоже как-то по-особенному запала мне тогда в душу и до сих пор там живёт - как вспоминаю отца, так тут же вспоминаю и эту поговорку. И грустно улыбаюсь. Также грустно, как делаю это, когда слушаю песни Николая Анисимова, о котором узнал совершенно недавно и лишь благодаря "Яндекс-музыке", с которой всюду хожу и езжу по Москве. А ведь Анисимов поёт свои песни про авиацию давно. Очень давно. И как поёт - словами не передать, особенно "Грачи прилетели". И почему это я раньше о нём и его песнях ничего не знал? Наверное, потому, что авиация в целом не моё. Моего отца, моих дядек, а теперь вот ещё и моей дочери, но не моё. Однако песни Анисимова говорят мне совершенно другое - где-то и в чём-то, совсем незначительном, я тоже - часть авиации.
Ведь я же хорошо помню то ясное летнее утро в Чечне в 2000-м году, когда мы с пацанами с нетерпением вырывали из рук друг друга бинокль нашего ротного и всё пытались получше разглядеть его - штурмовик СУ-25, которого мы почему-то называли "Сухарём", хотя "Сухарь" - это СУ-17 и это Афган, а СУ-25 - это тот самый "Грач", СУ-25 - это уже Чечня. Наша Чечня. И вот летал тот "Грач" туда - сюда, грациозно ныряя сверкающей на солнце точкой по всему небу, и там, куда он из раза в раз пикировал, вздымались столбы дыма. Там - это в Аргунском ущелье, где боевиков хаттабовских тогда оставалось ещё до и больше, и они подло били по нашим колонам из засад. Вот их "Грач" и обрабатывал в тот день, и я так и не смог хорошо разглядеть его в бинокль нашего ротного. Больше я самолётов в Чеченском небе ни разу за полгода не видел, зато вертолётов сколько угодно - над колонами нашего полка всегда ходила пара "Крокодилов" - ударных вертолётов МИ-24. И вполне возможно, что именно поэтому у нас никогда потерь не было. И домой с войны я потом улетал на МИ-8, до Моздокского аэродрома, с которого на войну и улетал. Тоже на МИ-8. Да, и потом, уже много позже воинской своей службы, я ещё не раз летал пассажиром на МИ-8 над родной своей сибирской тайгой - такая у меня работа тогда была, хотя теперь давно уж не летаю. И вот теперь, когда я опять всё это вспомнил, а в ушах опять поёт Николай Анисимов, остаётся мне лишь одно сказать, как в его песне про "Грачей": "Спасибо, летуны"...
Спасибо, летуны и дай Вам Бог, чтобы количество ровных Ваших взлётов всегда равнялось бы количеству мягких Ваших посадок... С Праздником, мужики... С Праздником, Папа... И с Праздником, дочка... Ну, и меня, совсем чуть-чуть, раз уж я - эдакое своеобразное связующее звено между авиаторами, которое сам к авиации никак...))
С Уважением, писатель Артём Чепкасов...
Послесловие: в публикации использована информация из архивных материалов ЦАМО РФ, фонд # 20251, опись # 1, дело # 118 и личные воспоминания... И вспомнил только что вот, что у меня, же ещё и троюродный племянник в ВВС служил в Армении, не так давно, между прочим... А ещё один-таки фильм про военных лётчиков мне, всё-таки, нравится и очень... "Хроники прикирующего бомбардировщика"... Только раскрашивать его, пожалуйста, не надо...