Парень шел вдоль железнодорожных путей.
Гравий тихо похрустывал под подошвами, будто вымерял ритм его шагов. Слева, за полосой заросшей травы, тянулось поле — блеклое, выгоревшее под долгим летним солнцем. Справа — вечный силуэт рельс, уходящий в глубь заката. Эти две линии — стальная и солнечная — будто сговорились: одна уводила его вперед, другая растворялась в оранжевом мареве, обещая что-то неясное за горизонтом.
Мысли приходили без спроса. Сначала просто о том, что закат вечно красив одинаково — и в пятнадцать, и в двадцать девять. Потом — о том, как странно, что жизнь вмещает в себя целые эпохи, разделенные такими четкими границами, что кажется: это были жизни разных людей.
Он вспомнил первую. Ту, что осталась в том маленьком захолустном городишке, где дни тянулись лениво, а главное событие лета — поезд, проходящий по местной линии. Когда-то эти рельсы казались ему воротами в большой мир. И в пятнадцать лет он, не задумываясь, пошел по ним — в буквальном и переносном смысле — чтобы уехать. Тогда он был уверен, что впереди — одна сплошная новизна.
Вторая жизнь началась сразу. Учеба в другом городе, шумные компании, первые настоящие решения, первые ошибки, первые усталости. Она уже не была такой чистой и прямой, как первая. Но она научила его ценить то, что тогда, в юности, казалось неважным — тишину, доверие, простые дни без особых событий.
Шум гравия под ногами вдруг напомнил другой звук — щебетание детских голосов, смех, отголоски чужих шагов по деревянному настилу. Он не сразу понял, откуда это воспоминание. Но рельсы продолжали вести его вперед, и мысль, словно вынырнувшая из глубины, стала яснее: он идет туда, где в последний раз видел друзей. Это было на старой станции — тогда она была оживленной, пахла теплыми шпалами и железом, а в воздухе звенела электрическая дрожь перед приходом поезда.
Вскоре заросли расступились, и он увидел ее. Заброшенная, выцветшая, станция стояла среди высокой травы, как забытая декорация. Окна — пустые глазницы, крыша местами провалилась, табличка с названием висела криво, но буквы еще можно было разобрать. Он остановился. Было чувство, будто встретил старого знакомого, который не менялся лет пятнадцать, а ты успел прожить две жизни.
Внутри пахло пылью, старыми досками и немного — ржавчиной. Он провел ладонью по стене, как будто здоровался. И вдруг — тишина наполнилась движением. Он снова был там, в том лете: жаркое солнце, друзья, бегущие по перрону, чей-то смех, гул приближающегося поезда. Последние объятия, последние шутки, и он — пятнадцатилетний — с рюкзаком на плече, шагающий к вагону, будто к новому миру.
Сейчас, глядя с высоты своих прожитых лет, он улыбнулся — не от грусти, а от теплого понимания. Тогда казалось, что это прощание — важнейший момент его жизни. Сейчас он видел: это просто было одним из тысяч моментов, которые мы переоцениваем в настоящем и недооцениваем в прошлом. Со всем так: что-то кажется концом света, а проходит время — и оно превращается в мягкий, чуть выцветший фрагмент, который можно достать и рассматривать в ладони.
Он стоял еще немного, слушая пустое здание, а потом вышел обратно на перрон. Закат уже почти коснулся земли. Идти домой казалось правильным — не потому, что здесь стало нечего делать, а потому что все, ради чего он сюда пришел, уже было с ним. Воспоминания не требуют, чтобы их удерживали. Они сами приходят, когда нужно.
Он шагнул на гравий, рельсы тихо зазвенели в вечернем воздухе. И, уходя, он знал:
эта встреча не была возвращением в прошлое. Это было просто напоминание — жить так, чтобы каждый сегодняшний день мог стать таким же теплым воспоминанием завтра.