Алексей сжимал в кармане пальто маленькую бархатную коробочку. Она жгла его, как раскаленный уголь, напоминая о самом важном решении в жизни. Внутри лежало кольцо – элегантное, с сапфиром цвета средиземноморского неба, каким оно должно быть через несколько часов, когда их самолет приземлится на Крите. План был продуман до мелочей: ужин на берегу под шум волн, прогулка по пляжу при лунном свете, и тогда… Тогда он опустится на одно колено и скажет Анне те слова, которые репетировал перед зеркалом последние две недели.
Он посмотрел на Анну, сидевшую у иллюминатора. Ее профиль, освещенный тусклым светом салона, казался хрупким и неземным. Темные волосы, собранные в небрежный хвост, открывали изящную шею. Она читала что-то на планшете, слегка нахмурившись. Любовь к ней накрыла его теплой волной. Пять лет вместе. Пора.
– Нервничаешь? – спросил он тихо, касаясь ее руки.
Анна вздрогнула, оторвавшись от экрана, и улыбнулась. Улыбка была чуть напряженной.
– Немного. Всегда нервничаю перед взлетом. И потом… – Она кивнула в сторону иллюминатора, за которым мелькали огни взлетной полосы. – Такой долгий перелет…
– Потерпи, – Алексей погладил ее ладонь. – Оно того стоит. Представь: море, солнце, оливковые рощи… Никаких отчетов, никаких пробок.
– Да, – Анна глубоко вздохнула, пытаясь расслабиться. – Представляю. Только бы этот полет пережить.
Именно в этот момент за их креслами громко захлопнулся откидной столик. Потом раздался топот маленьких ног по полу и визгливый, пронзительный голосок:
– Мама! Смотри! Окно! Самолет! Ууууууууууу!
Алексей инстинктивно обернулся. Прямо за Анной сидела молодая пара. Женщина, уставшая, с тщательно уложенными, но уже слегка растрепавшимися волосами, пыталась усадить вертлявого мальчонку лет трех. Мужчина, его отец, судя по всему, углубленно изучал меню бортового питания, явно предпочитая его родительским обязанностям. Ребенок, рыжий и конопатенький, как бесенок, вырывался, тыча пальцем в иллюминатор.
– Тише, Артемка, – без особой надежды пробормотала мать. – Сиди спокойно, сейчас полетим.
Артемка не унимался. Он начал стучать крошечными, но удивительно крепкими кулачками по спинке кресла Анны. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.
Анна вздрогнула и выпрямилась. Алексей почувствовал, как напряглись ее пальцы под его ладонью.
– Все нормально? – шепотом спросил он.
– Нет, – сквозь зубы процедила Анна, не оборачиваясь. – Он стучит. По моей спине, фактически.
Тук-тук-тук. Тук-тук-тук. Стук стал навязчивее.
– Мам, а куда летим? А там море? А акулы есть? А я буду купаться? – поток вопросов обрушился на мать. Голос был громким, рассчитанным на весь ряд.
– Потом, Темочка, – устало ответила женщина, пытаясь прижать сына к себе. – Сначала надо взлететь. Пристегнись, солнышко.
Но "солнышко" пристегиваться не собиралось. Оно начало капризничать, мотая головой и упираясь ногами в спинку кресла Анны. Алексей почувствовал легкие, но отчетливые толчки.
Анна замерла. Алексей видел, как сжимаются ее челюсти. Он знал ее отношение к детям в общественных местах: терпимое, но прохладное. Она считала, что родители должны полностью контролировать своих отпрысков, особенно в таких замкнутых пространствах, как самолет. И этот контроль явно отсутствовал.
Раздался гул двигателей, нарастающий, заполняющий все пространство. Самолет тронулся, покатился по полосе, набирая скорость. Анна закрыла глаза, ее пальцы вцепились в подлокотники. Алексей знал, что взлет – самый стрессовый момент для нее.
И тут Артемка зашелся в плаче. Не просто хныканье, а душераздирающий, истеричный рев, полный животного страха и боли.
– У-у-у-у-у! Ма-а-а-ама! Бо-о-о-ольно! Ушки! Ушки бо-о-олят!
– Солнышко, это нормально! – почти кричала мать, пытаясь перекрыть рев двигателей и сына. – Вот, сок! Пей!
Но Артемка отшвырнул бутылочку. Сок брызнул на сиденье и сумку матери. Рев достиг апогея. Ребенок зашелся, захлебываясь слезами, брыкаясь ногами в отчаянии. Один из его кроссовок с силой ударил в спинку кресла Анны, прямо на уровне ее поясницы.
Анна вскрикнула – коротко, от неожиданности. Ее глаза широко распахнулись, наполненные уже не страхом полета, а чистой, беспримесной яростью. Она резко обернулась через спинку кресла.
– Вы не можете его успокоить?! – ее голос, обычно мягкий и мелодичный, прозвучал как удар хлыста. Он перекрыл и рев ребенка, и гул двигателей. Соседние пассажиры насторожились. – Он не просто орет, он бьет меня ногами!
Мать Артемки, багровая от смущения, усилий и раздражения, попыталась схватить ноги сына.
– Простите, пожалуйста! У него уши закладывает, он не понимает, это больно! Артем, не бей тетю! Немедленно прекрати!
– БО-О-ОЛЬНО! – выл ребенок, не обращая внимания ни на что. Его нога снова дернулась, но на этот раз мать успела перехватить ее.
Отец, наконец, оторвался от меню. Его лицо выражало скорее досаду, чем сочувствие или желание помочь.
– Ну что ты разорался? – буркнул он в сторону сына, не глядя на Анну. – Все терпят, а ты ноешь. Замолчи.
Это только подлило масла в огонь детской истерики. Артемка завизжал еще громче, выгибаясь дугой на кресле.
Алексей видел, как Анну буквально трясет. Ее плечи напряжены, дыхание частое и поверхностное. Он знал этот признак – она на грани срыва.
– Анна, давай поменяемся местами, – быстро предложил он, расстегивая ремень. – Сядь у прохода. Я посижу здесь.
Это было разумное решение. Он мог принять на себя удары маленьких ног, он был терпеливее. Но Анна яростно мотнула головой.
– Нет! Я не обязана менять место из-за их неумения воспитывать ребенка! – ее голос дрожал от гнева. – Это их проблема! Пусть его успокаивают! Или унесут куда-нибудь! Вон, к туалетам!
Ее слова прозвучали громко, резко, ядовито. Мать Артемки вспыхнула. Даже отец поднял на Анну удивленный взгляд.
– Девушка! – начала мать, пытаясь сохранить достоинство, но голос ее срывался. – Ребенку действительно больно! Это физиология! Вы что, никогда не летали? Все дети так реагируют на взлет и посадку!
– Все? – Анна язвительно фыркнула, обводя взглядом салон. – Видите вон того малыша через проход? Он тихо сидит и смотрит в окошко! Потому что его родители, видимо, догадались дать ему конфетку! А ваш… ваш орет как резаный и лупит ногами всех вокруг! Это не физиология, это распущенность!
Салон замер. Гул двигателей теперь казался лишь фоном для этого нарастающего конфликта. Даже Артемка на секунду притих, удивленно уставившись на разгневанную "тетю". Потом его лицо снова сморщилось, готовое к новому витку плача.
– Как вы смеете! – вскричала мать. Ее глаза блестели от слез обиды и гнева. – Вы вообще представляете, каково лететь с маленьким ребенком? Ни минуты покоя! Мы тоже устали! Мы тоже хотим отдохнуть!
– Ваше желание отдохнуть не должно превращать мой полет в ад! – парировала Анна, не сдавая позиций. Ее щеки горели. – Это ваш ребенок! Значит, вы обязаны обеспечивать его комфорт, не мешая комфорту других! Это базовые правила общества! Или вы считаете, что весь самолет должен терпеть ваше чадо только потому, что оно "маленькое" и ему "больно"? У меня тоже голова сейчас раскалывается от его криков!
Отец ребенка наконец встрял. Он отложил меню и повернулся к Анне, его лицо выражало презрительное раздражение.
– Ой, да заткнитесь вы уже, – проворчал он громко. – Чего разорались? Ребенок плачет – дело житейское. Переживете. У вас своих детей нет? Сразу видно, бездетная и злая.
Эти слова попали точно в цель. Анна побледнела. Алексей видел, как что-то щелкнуло в ее глазах. "Бездетная и злая". Он знал, что Анна действительно не стремилась к материнству, считала его слишком сложным и ограничивающим. Но услышать это как оскорбление, как диагноз ее человеческих качеств…
– Да, у меня нет детей! – выпалила она, ее голос звенел от неконтролируемых эмоций. – Но я бы не позволила своему ребенку превращать жизнь окружающих в кошмар! Я бы его ВОСПИТАЛА! Научила уважать чужое пространство! А не сюсюкалась и не оправдывала его хамство "физиологией"! Ваш ребенок – эгоистичный маленький монстр, и это целиком ВАША вина! И ваше лицемерное нытье о "тяжести родительства" меня не волнует! Вы выбрали это! Терпите сами и заставьте терпеть своего сына, а не весь салон!
Тишина, повисшая после ее тирады, была оглушительной. Все пассажиры в радиусе пяти рядов замерли, затаив дыхание. Мать Артемки смотрела на Анну с открытым ртом, ее лицо было искажено шоком и унижением. Отец сжал кулаки, явно борясь с желанием ответить грубостью на грубость. Сам Артемка, напуганный криками и напряженной атмосферой, наконец притих, прижавшись к матери, его глазенки испуганно бегали по взрослым.
Алексей сидел, словно парализованный. Он смотрел на Анну – на эту красивую, умную, любимую женщину – и не узнавал ее. Ее лицо, обычно столь милое, было перекошено гримасой презрения и необузданного гнева. В ее глазах горел холодный, почти злобный огонь. Он слышал ее слова: "эгоистичный маленький монстр", "ваша вина", "бездетная и злая"… Каждое слово било по его собственным представлениям о ней, о них, о будущем.
Бархатная коробочка в кармане внезапно стала ледяной глыбой. Он машинально убрал руку с ее руки. Анна даже не заметила, она вся еще дрожала от адреналина, ее взгляд буравил спину впереди сидящего пассажира.
К ним подошла стюардесса, ее лицо было профессионально спокойным, но в глазах читалось напряжение.
– Господа, пожалуйста, успокойтесь. Мы набираем высоту, это критичная фаза полета. Прошу соблюдать тишину и пристегнуть ремни. Ребенку, возможно, поможет глоток воды или леденец? – Она обратилась к родителям, пытаясь погасить конфликт.
– Спасибо, мы попробуем, – пробормотала мать, избегая взгляда Анны. Она судорожно открыла сумку, доставая пачку конфет. Артемка, заинтересованный, потянулся к яркой обертке, его плач стих, сменившись всхлипываниями.
Анна резко отвернулась к иллюминатору. Ее плечи все еще были напряжены, дыхание неровным. Алексей видел, как она стиснула кулаки на коленях. Она не чувствовала ни облегчения, ни раскаяния. Только гневную, жгучую правоту.
Алексей откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Но перед ним стояло не море, не романтический ужин, не кольцо. Перед ним стояло лицо Анны – прекрасное и искаженное злобой. Звучали ее слова, резкие, уничижительные, полные неприкрытой неприязни не просто к этому конкретному ребенку, а к самой сути детства – к его неудобству, к его шуму, к его потребности во внимании и терпении.
Он всегда знал, что Анна не мечтает о детях. Она говорила об этом открыто: карьера, путешествия, свобода. Он принимал это. Сам не был уверен на все сто, но мысль о семье, о продолжении рода, теплилась где-то в глубине. Он думал: "Поживем – увидим. Любовь преодолеет". Он видел, как она мило улыбается детям знакомых, как может заговорить с малышом в магазине. Он позволял себе надеяться, что ее нежелание – это скорее страх ответственности, который со временем пройдет. Или что, если это случится с их ребенком, она полюбит его безусловно.
Но сейчас… Сейчас он увидел не просто нежелание. Он увидел глубокую, коренную неприязнь. Нетерпимость. Жестокость, с которой она обрушилась на испуганного, страдающего от боли в ушах малыша и на его таких же измотанных родителей. Она не пыталась понять. Она не проявила ни капли сострадания. Только осуждение, гнев и презрение. "Эгоистичный маленький монстр". Эти слова резанули его по живому. Могла ли она, такая Анна, когда-нибудь полюбить их ребенка, если он будет плакать ночами, болеть, капризничать? Или он тоже станет для нее "монстром", мешающим ее комфорту?
План, который казался ему таким ясным и прекрасным, рассыпался в прах. Кольцо в кармане больше не грело. Оно лежало там, холодное и лишнее. Каким чужим вдруг показался ему профиль Анны у иллюминатора.
Оставшееся время полета прошли в гнетущем, напряженном молчании их ряда. Артемка, сосущий леденец и убаюканный вибрацией, наконец уснул, уткнувшись в мать. Родители сидели, не шелохнувшись, погруженные в свои мысли или в экраны телефонов, избегая взглядов. Анна упорно смотрела в иллюминатор, на бескрайние облака, но Алексей знал – она не видела их. Она все еще кипела внутри.
Алексей пытался читать, но слова сливались в одну кучу. Он пытался уснуть, но перед глазами стояли кадры конфликта: искаженное лицо Анны, испуганные глаза ребенка, униженная покрасневшая мать. И бархатная коробочка. Все переплелось в тугой, болезненный узел сомнения.
Он вспоминал их пять лет. Вспоминал ее поддержку, ее ум, их общие смешные шутки, теплоту ее тела рядом ночью. Он любил ее. Любил ли он ее сейчас, в эту минуту, видя окаменевший от гнева затылок? Он не знал. Он знал одно: делать предложение сейчас – невозможно. Это было бы ложью. Ложью перед ней и перед собой.
Он думал о Крите. О море, которое должно было стать свидетелем его счастья. Теперь оно казалось огромным, холодным и безучастным. Как он будет вести себя эти две недели? Притворяться, что ничего не произошло? Играть в любовь, зная, что в его кармане лежит кольцо, которое он, возможно, никогда не наденет ей на палец?
Самолет начал снижаться. Знакомый гул, давление в ушах. Артемка проснулся и снова заныл, но тихо, уткнувшись лицом в мать.
Анна напряглась, снова схватившись за подлокотники. Алексей машинально хотел взять ее руку, но остановился. Его пальцы лишь слегка дрогнули. Он не мог. Не сейчас.
"Присмотреться, – подумал он с тяжелой ясностью. – Надо присмотреться. Неужели эта… эта нетерпимость, эта жестокость… неужели это и есть настоящая она? Или это был просто срыв, вызванный страхом полета и усталостью?"
Он вспомнил, как она кричала: "Выбрали – терпите!». Применимо ли это к нему? Он выбрал ее. Пять лет назад. Но готов ли он терпеть вот это? Готов ли связать свою жизнь, свое возможное будущее отцовство с человеком, который способен так ненавидеть чужого плачущего ребенка?
Самолет коснулся шасси посадочной полосы аэропорта Ираклиона с легким толчком. Раздались аплодисменты благодарных пассажиров за благополучное приземление. Алексей не аплодировал. Анна разжала пальцы на подлокотниках, ее дыхание выровнялось. Она обернулась к нему, попыталась улыбнуться. Улыбка получилась натянутой, виноватой.
– Ну вот и прилетели, – сказала она, ее голос был хриплым. – Прости, что… там наверху. Я просто… я не выдержала. Этот кошмар…
Алексей посмотрел ей в глаза. Где-то глубоко еще теплилась та Анна, которую он любил. Но поверх нее лежал слой льда и горечи, который он только что увидел во всей красе. Он увидел усталость, раздражение, но не увидел раскаяния. Для нее конфликт был оправдан. Она была права. А они – нет.
– Да, – тихо ответил он, отводя взгляд к уже открывающемуся люку. – Прилетели. Кошмар закончился. Поехали?
Он встал, чтобы достать ручную кладь с багажной полки. Бархатная коробочка в кармане его джинсов тяжело стукнула о бедро. Он почувствовал ее вес, как гирю. Вес сомнения. Вес вопроса, на который у него теперь не было ответа.
Он пропустил Анну вперед в проход. Она пошла, не оглядываясь на семью с ребенком. Алексей мельком взглянул назад. Мать укачивала сонного Артемку, ее лицо было печальным и усталым. Отец угрюмо собирал их вещи.
Алексей пошел за Анной по узкому трапу, ведущему в зону прилета. Теплый, соленый воздух Крита обволок его, но не принес ожидаемого облегчения. Вместо предвкушения романтики его охватила тревожная настороженность. Он смотрел на спину любимой женщины, шагавшей впереди к их общему отдыху, и думал только об одном: какая же она на самом деле? И сможет ли он когда-нибудь снова взять ее руку, не вспоминая ледяной гнев в ее глазах и слова, убившие его мечту о предложении под критским небом? Море ждало. Но Алексей чувствовал, что их отдых уже начался под знаком тяжелого, невысказанного вопроса, и кольцо в его кармане теперь был не символом любви, а немым укором и напоминанием о кошмарном рейсе, перевернувшем все с ног на голову.