Дверь в мастерскую открылась с тихим звоном колокольчика. Анна переступила порог, сжимая в руках старую фотографию.
— Добро пожаловать в «Ремонт памяти», — раздался мягкий голос из глубины помещения. — Чем могу помочь?
Пожилой мужчина в круглых очках вышел из-за стеллажа, заставленного странными склянками с мерцающей жидкостью. Седые волосы, добрые глаза, руки в перчатках — типичный часовщик, только вместо часов здесь чинили воспоминания.
— Мне нужно восстановить память о матери, — Анна протянула фотографию. — Она умерла, когда мне было семь. Я почти ничего не помню. Только... обрывки. Запах духов, колыбельную без слов, тепло рук. Но лица... лица нет.
Мастер Григорий взял снимок, долго всматривался. На фото была красивая женщина с грустными глазами.
— Присядьте, — он указал на кресло, похожее на стоматологическое. — Как давно началось забывание?
— Года три назад. Сначала исчезли детали, потом — целые дни. Врачи говорят, это защитная реакция психики на травму, но я... я не хочу её забывать!
— Понимаю, — Григорий надел на её голову обруч с проводами. — Сейчас я просканирую остатки воспоминаний. Это не больно, просто закройте глаза.
Аппарат тихо загудел. На экране появились размытые образы: качели в парке, кухня в солнечных лучах, чьи-то руки, заплетающие косу.
— Странно... — пробормотал мастер.
— Что странно? — встревожилась Анна.
— Ваши воспоминания не повреждены. Они... заблокированы. Профессионально. Кто-то специально установил ментальный барьер.
— Что? Но кто мог... зачем?!
Григорий снял очки, потёр переносицу:
— Такую работу могут сделать только в нашей мастерской. Причём лет десять-пятнадцать назад. Давайте проверим архив.
Он подошёл к старому шкафу, достал потрёпанную книгу записей. Листал страницы, водя пальцем по строчкам.
— Вот! Анна Сергеевна Воронова, семь лет. Заказчик — Михаил Воронов. Ваш отец?
— Да... но он никогда не говорил...
— Процедура: блокировка травматических воспоминаний о событиях 15 марта. Исполнитель... — Григорий замолчал.
— Кто?
— Я. Это делал я.
В комнате повисла тишина. Анна смотрела на него с недоверием и болью.
— Вы заблокировали мои воспоминания о матери? По просьбе отца? Но почему?!
Григорий тяжело вздохнул:
— Я помню тот день. Ваш отец был в отчаянии. Сказал, что вы не спите, кричите по ночам, зовёте маму. Что вы... видели то, что ребёнок не должен видеть.
— Что я видела? — голос Анны дрожал.
— Вы уверены, что хотите знать? Некоторые двери лучше не открывать.
— Хочу! Это моя память, моя мать!
Мастер кивнул, подошёл к аппарату:
— Я сниму блок. Но предупреждаю — это будет больно. Не физически. Эмоционально.
— Делайте.
Григорий начал настраивать приборы. Экран ожил, показывая запертые воспоминания за мутной пеленой.
— Готовы?
— Да.
Щелчок переключателя. Пелена начала рассеиваться. И тут дверь мастерской распахнулась.
— Стойте! Не надо! — в комнату ворвался мужчина лет пятидесяти. — Аня, не надо!
— Папа?! Что ты здесь делаешь?
— Я... следил. Знал, что рано или поздно ты придёшь сюда. Прошу, не снимай блок!
— Почему? Что ты скрываешь?
Михаил опустился на стул, закрыл лицо руками:
— Твоя мать... она не умерла от болезни. Это был несчастный случай. Ты играла на кухне, опрокинула кастрюлю с кипятком. Мама оттолкнула тебя, приняла удар на себя. Ожоги... врачи не смогли...
— Нет... — Анна покачнулась.
— Ты винила себя. В семь лет! Не ела, не спала, только повторяла: «Я убила маму». Психологи сказали, что это может сломать тебя навсегда. И тогда я пришёл сюда...
— Вы хотели защитить дочь, — тихо сказал Григорий. — Я помню. Вы плакали, когда подписывали согласие.
Анна смотрела то на отца, то на мастера:
— Но я имею право знать правду!
— Правда не всегда освобождает, — возразил Григорий. — Иногда она разрушает. Ваш отец подарил вам жизнь без вины. Вы выросли счастливой, стали врачом, помогаете людям. Если бы вы помнили...
— Я бы знала, что мама пожертвовала собой ради меня! Что она любила меня так сильно!
— Вы и так это знаете. В сердце. Разве запах её духов, тепло рук, колыбельная — разве это не любовь?
Анна закрыла глаза. Слёзы текли по щекам.
— Папа... прости. Я не знала...
Михаил обнял дочь:
— Это я прошу прощения. Может, я был неправ. Но я так боялся потерять и тебя...
— Мастер Григорий, — Анна подняла голову. — Можно... можно вернуть только хорошее? Её лицо, голос, наши общие моменты? А то... то оставить закрытым?
Старик улыбнулся:
— Это самое мудрое решение, что я слышал в этих стенах. Да, можно. Частичное восстановление — моя специальность.
Следующий час Григорий колдовал над приборами, аккуратно извлекая светлые воспоминания из-под блока. На экране проявлялось лицо матери — доброе, любящее, живое.
— Мама... — прошептала Анна. — Мама!
Когда процедура закончилась, она обняла отца:
— Спасибо, что защищал меня. Даже от правды.
— А вам спасибо, мастер, — Михаил пожал руку Григорию. — За всё.
— Я просто делаю свою работу. Чиню то, что сломано. Иногда это память, иногда — души.
Уже у двери Анна обернулась:
— Мастер, а вы... вы тоже что-то заблокировали в своей памяти?
Григорий грустно улыбнулся:
— Мы все что-то блокируем, дорогая. Вопрос лишь в том, делаем мы это сами или нам помогают. Идите. Живите. Помните хорошее.
Колокольчик звякнул. Дверь закрылась. Мастер вернулся к своим склянкам с воспоминаниями — чужими и своими, светлыми и тёмными, настоящими и изменёнными.
В конце концов, думал он, разве не в этом смысл памяти — хранить то, что помогает жить дальше?