"Заржавела и стерлась
надпись, сделанная на
табличке… А я всё ещё
притворяюсь, что жив..."
Николай Корнейчук.
Это тяжелый разговор. Когда принимаешься за подобный - чувствуешь, будто должен самому себе проводить хирургическую операцию. Без условий стерильности, требуемого оборудования и каких-либо ассистентов. В памяти у меня всплывают кадры кодаковской пленки - вот я сама себе снимаю альвеолярные швы, а вот убираю нагноившийся паронихий - сначала одна нога, потом вторая. Страшно было только начать. Но оба пальца при мне, а значит, и сейчас получится.
Блок 1, где я кратко обрисовываю катастрофу и ее масштабы.
Мне кажется, что у каждого человека есть хит-парад страхов. Не из разряда "я боюсь пауков", "а я - темноты до дрожи в коленках". Нет. В жизни каждого из нас есть нечто, что нас страшит больше всего. Именно в силу того, что справиться с этими угрозами мы не сможем при всем желании. Мы не всесильны. Нам придется или пасть под их ударами - или как-то попытаться жить дальше. Если получится, конечно. Мой рейтинг состоял всего из двух пунктов:
1. Ослепнуть.
2. Потерять именно эту работу. Именно ту, на которой я сейчас тружусь и именно в этом учреждении.
Страх первый появился несколько лет назад, когда у меня манифестировал тяжелый диабет. Я делаю все, что могу; но знаю, что дома ли, или в каком-то другом месте, где я остаюсь надолго - всегда прикидываю: если темнота наступит внезапно, прямо здесь и сейчас - найду ли я вслепую окно или другие, необходимые, так сказать, предметы? Это уже не невроз. Это такой modus vivendi. Такая особенность.
Страх второй - это, по сути, и не страх. Это простая обреченность, которая появляется, например, когда начинаешь думать о том, что все твои близкие рано ли, поздно ли - покинут тебя. И сам ты тоже не вечен. Все - не навсегда.
Работа, не профессия вообще, а именно эта, конкретная - была для меня жизнью, была даже больше, чем жизнь. Слишком многое связано, слишком важное пережито. 2011 год - и в зал, куда я сама на своих руках приношу таких похожих на живых, словно кукол-реборнов - младенцев - в этот зал на ржавой, погнутой каталке выкатывают моего отца. И говорят - у вас ровно десять минут на прощание.
Мелькает кадр, щелкает затвор.
20... а, не важно какой уже год. Я поступила в целевую интернатуру и пришла сюда на практику, еще до официального начала. Здание выглядит совсем не страшным, я его будто даже не узнаю. Только отколовшаяся плитка на пандусе кажется знакомой. Первая, лично исследованная травма, первое убийство - я думала, что всю жизнь проработаю в судебно-медицинской экспертизе. Параллельно с этим я наконец-то встретила человека, которого полюбила больше жизни - все там же, все в этом же проклятом здании. Я верила, что у меня будет семья и, наконец, личное счастье. Все это не случилось. Однажды, уходя, я закрыла бело-стеклянную дверь - и решила что это уже навсегда. Я никогда не вернусь.
Прошло много лет, меня сильно помотало по разным учреждениям. Из экспертизы пришлось уйти, но в морфологии я осталась.
Я вернулась тогда, когда меньше всего ожидала. И вот прошло пять лет с момента этого возвращения.
Уже около года я серьезно задумывалась о дальнейших перспективах. Прикидывала и так, и эдак. Становилось ясным, что выход есть, но он всего один. На момент, когда я эти мысли только начинала развивать - ситуация казалась донельзя ригидной. Я могла только надеяться, мечтать. Мне было больно видеть, как понемногу дряхлеет и рушится такое любимое здание. Было досадно за ущемление сотрудников рублем. Ощущался даже некий подспудный стыд за то, что мы лишены должного и нужного нам оборудования.
Мне захотелось на заведование.
А потом Лев Давидович объявил, что уходит, причем кардинально и насовсем. Открылось окно возможностей. По всем признакам, по всем статьям - должно было получиться.
Но в последний момент я слетела с кандидатуры.
Вот это и был конец.
Блок 2, где я рассказываю о причинах произошедшего.
Именно Льву Давидовичу я и должна сказать "спасибо". Нет, правда, ниже вы поймете, почему. Начмед это место мне практически пообещал. Я даже начала готовиться. Законы, приказы, должностные инструкции...
В какой-то момент, уже на двухнедельной отработке, Лев Давидович сильно усугубил. И набрал, ощутив должную кондицию, начмеда. В наших телефонах нет функции "автоблокировка для пьяных". И рассказал ему то, что захотел. На самом деле, он всегда так делает. Его мир бел и черен одновременно. То, что хорошо - нужно сделать еще лучше. А то, что плохо - испортить до невозможности. Особенно он любит добивать падающих и оставлять далеко идущие приветы. Это был один из них - своего рода, прощальный данайский дар.
Начмед, с которым я общалась, помимо того, что невероятно крепкий клиницист и общественно весьма известный врач - человек по-настоящему интеллигентный. В свое время он получил блестящее военно-медицинское образование. Самые неприятные вещи он говорит, не повышая голоса, мягко улыбаясь. Когда гроза грянула - я не выдержала - и пошла на личный разговор.
- Решение принято. Вы за это должны поблагодарить Льва Давидовича, - он еще раз мягко улыбнулся, - набарагозил он, конечно...
Наплевали на все - на дополнительные спецификации, на стаж, на профессиональные навыки, даже на то, что перинатальный центр очень, очень хотел меня там видеть...
Теперь по-новому будет всегда. Это окончательный приговор и он никогда не изменится. Никаких сослагательных наклонений. Ты. Всю жизнь. Будешь. Простым штатником. Точка.
Надо мной смеется все отделение. Это психологически тяжело, порой, даже - невыносимо. С кем-то я действительно дружила-приятельствовала. Кому-то я помогла лечить племянника в силу навыков. Не испытывайте никогда иллюзий по поводу коллектива. Вы нужны и важны ему только тогда, когда вы на коне.
- Вали - сказала мне старшая медсестра. Вали. Замена найдется тут же.
Я не думала, что всего за несколько дней мой организм может так развалиться. Конечно, мне известна сила психосоматики и то, как она причудливо играет свою симфонию на разных органах и системах нашего тела. Мне казалось, что в каждый коленный мениск закрутили по раскаленной гайке и медленно поворачивают ее туда-сюда. Я не могла спать. И, конечно, есть - что меня не сильно расстроило - с принятием пищи я давно уже испытываю определенные проблемы. Руки ходили ходуном, я попыталась было поработать маникюрной фрезой - и достаточно сильно себя поранила. Незачет.
Я не могу отчего-то Льва Давидовича ненавидеть. У меня просто нет на это сил, верите? И я не могу злорадствовать тому, что доносят вести с полей - якобы, на новом месте и его мечты и чаяния все будут уничтожены под корень, и достаточно скоро.
Потому что душой понимаю - он действовал не как самостоятельная и отдельная личность, причисляемая к категории "враг настоящий". Он был инструментом в руках судьбы. Перстом провидения. Росчерком фатума на документе, который подготовлен Кем-то совсем иным...
Блок 3, где я пытаюсь услышать мнение Бога по поводу всего вот этого, произошедшего.
Я вообще не верю, что такие события возможны без Его вмешательства. Солнце - это звезда, вода - мокрая, снег - холодный, а все в нашей жизни происходит лишь по вышней воле. И тогда я принялась сильно и мощно думать.
Примерно подобную работу проделывают пятиклассники, вкусившие прелести уроков литературы. Дорогие дети! Вы прочли замечательное произведение ... автора ... А теперь, дети, давайте-ка подумаем: что же всем этим хотел нам сказать автор произведения?
-Господи, что Ты всем этим хотел сказать? Что же имел в виду автор произведения?
Господь высказался в том смысле, что "по-другому я бы просто не поняла". У меня, сказал Он, не осталось никаких рычагов воздействия. Получи ты эту должность - ты бы душевно успокоилась, примирилась со своим профессиональным состоянием... а дальше... а дальше - ничего бы не происходило. Отзвенели, отгремели, отшумели бы пять лет, начавших свой отсчет от момента окончания ординатуры по клинической специальности. Диплом потерял бы силу. Ты два года на это потратила. Ты понимаешь хоть - зачем и почему?
- Господи, ну и что тут такого, а? Ну искал человек себя. Ну ошибся.
- А Я ничего не делаю случайно. Вот таков Мой замысел. Тебе нужно идти дальше. Весь этот год Я на разные лады пытался напомнить тебе - пора сдавать аккредитацию. Пора, наконец, хоть что-то почитать по специальности. Пора идти и лечить. Мне пришлось пойти на крайние меры...
Блок 4, в котором я принимаю важное и стратегически значимое решение.
Я решила сдавать аккредитацию и устраиваться в поликлинику. Я поняла, насколько сильно Бог нас всех, и в том числе меня - любит. Какова глубина Его прозорливой заботы и попечения о нас. Он, Господь всемогущий, все знал.
Год назад я перенесла калечащую операцию, которая прошла неуспешно. Хирург обещал снижение ГКК и в целом, отступление сосудистых рисков, которые проявлялись сильно. Анастомоз был сформирован неудачно. Началась тяжелейшая мальабсорбция, белково-энергетическая недостаточность, желчные рефлюксы и демпинги. Помимо появившихся онкологических рисков - я сильно ослабела, каждый прием пищи стал непростым вызовом. Иногда - все как и раньше, а иногда - мне приходится тотчас же ложиться и лежать не менее получаса - до тех пор, пока не повысится систолическое и не уймется тахикардия. Я не жалуюсь, нет. Просто здесь нужно понять - с работой умственной, с низкой физической нагрузкой, думаю - я до конца жизни буду справляться. Что же касательно механического труда - уже сейчас, в августе, я, например, не могу открыть тяжелую дверь и поднять большой вес, хотя еще год назад и то, и другое было мне по силам.
Все будет оставаться, как и прежде. И ничего другого, кроме затрапезной штатной должности у меня уже не будет. Не нужно будет дожидаться 50 лет, 60 лет - раньше, гораздо раньше я уже не смогу вскрывать, просто по физическим кондициям.
И тогда меня выкинут на помойку, как шелудивого щенка. То есть, спишут.
Заведование было той единственной оставшейся открытой форточкой в комнате, где уже разгорается пожар.
Единственной возможностью остаться в морфологии в принципе, условно - до пенсии.
Бог знал об этом. Он знал, что лечить я смогу до старости. Возможно, я помогу кому-то, кому это будет нужно. Но только уйдя в клинику - а для этого, пришлось прописать именно этот, донельзя болезненный сценарий.
В следующих статьях я расскажу о том, насколько сильно изменился мир клинических специальностей, за то время, пока я была выпавшей из обоймы.
И продолжу рассказывать о погибших больных, чьим историям я была сама свидетель и участник.