Я только что вернулась с тамбура, где минут десять стояла и смотрела в окно, вдыхая этот особенный поездной воздух — с примесью пыли, металла и чуть-чуть дыма от далёких станций. Открываю проход к своей нижней, а там… моя сумка аккуратно подвинутa в сторону, а на моём месте уже устроился пожилой мужчина. Сидит так, будто это всегда было его. Локоть на столе, газета раскрыта, и он с видом хозяина дома поглядывает на соседей.
— Простите, — говорю я, стараясь, чтобы голос был вежливым, но он явно слышит, что внутри я уже киплю. — Это моё место.
Он даже не поворачивается сразу. Дочитывает абзац, складывает газету, потом переводит на меня глаза.
— У тебя всё равно только сумка, — говорит и, чтобы подчеркнуть, двигает её ещё дальше… ногой. Не сильно, но так, чтобы я заметила.
— Это не важно, — отвечаю я. — У меня билет, и я хочу сесть.
— Девушка, ну не начинайте, — вмешивается женщина с верхней. — Может, он ненадолго.
— Я… — пытаюсь подобрать слова, но тут с боковушки мужик лет сорока, в спортивных штанах, громко говорит:
— Мужчина, ну вы чего? Не ваше место — так освободите.
— Да что вы пристали, — раздражённо отмахивается он. — Я еду до Пензы, ей всё равно вставать скоро.
— До Пензы? — спрашиваю я. — А мне тогда где сидеть? В проходе?
Он хмыкает, явно не собираясь двигаться. Газета снова раскрывается, а я понимаю, что сейчас решится — или я буду стоять над ним, как школьница, или займусь своим местом.
— Подвиньтесь, пожалуйста, — говорю уже жёстче.
Он медленно откладывает газету, встаёт с тяжёлым вздохом, как будто я лишила его последнего удовольствия в жизни. Садится на соседнюю свободную, бурчит что-то вроде «Молодёжь пошла… никакого уважения».
Я ставлю сумку обратно, сажусь, но тут же слышу, как он за спиной, уже в полголоса, рассказывает женщине напротив:
— Вот были времена… Девчонки сами место уступали, а сейчас — ни за что.
Женщина что-то неопределённо мычит, но видно, что ей неудобно. Сосед с боковушки кивает мне и подмигивает, мол, правильно сделала.
Проводница проходит мимо, останавливается:
— Всё в порядке?
— Да, — говорю я, — просто недоразумение.
Но внутри всё ещё гудит. Не от самого факта, что он сел. А от того, как легко он решил, что может тронуть мою вещь ногой. Как будто моё место и моя сумка — это просто мебель, которой можно распорядиться по своему усмотрению.
Весь остаток дня он косится в мою сторону, а когда мы на одной станции выходим размяться, он нарочито идёт медленно, так, чтобы перегородить проход. Я улыбаюсь самой себе: иногда в плацкарте поездка — это не только дорога, но и маленькая борьба за право просто сидеть там, где ты должен сидеть.