Солнце уползало за сосны, цепляясь иголками за занавеску. Старик сидел за кухонным столом. Тени от веток ползли по полу, как чёрные кошки, лизали щербатые половицы, добирались до его стоптанных тапок. Он не шевелился.
Перед ним стояла миска. Синяя, пластмассовая, с облезлым ободком — будто кто-то грыз края. Старик взял кувшин. Вода хлюпнула, тяжелая, пахнущая железом и глубинным холодом колодца. Он налил до краёв. Поставил на пол у ножки стула — туда, где всегда ждала тёплая шерсть.
На гвозде у двери болтался ошейник. Кожаный, потёртый до бархата, с пряжкой, которую некогда блестела, как монета. Старик снял его. Ладони запомнили тяжесть — точный вес собачьей шеи, тепло, впитанное кожей за десять лет. Положил рядом с кружкой. В кружке мутнел холодный чай. Он не пил его три дня.
Взгляд упал в угол. Там лежал коврик — вытертый до ниток посередине. Место, где тело прожгло дыру терпением и верностью. Старик ждал. Ждал привычных звуков:
- Царапанье когтей по дереву,
- Шуршание подстилки,
- Тяжелый вздох у его колен.
Тишина в ответ была густой, как смола.
Только часы стучали на стене. Тик-так. Между ударами вклинивалась пустота. Он не плакал. Слезы высохли в первую ночь. Теперь просто смотрел:
→ На воду в миске — неподвижную, гладкую, как зеркало,
→ На коврик — пустой, как гнездо после вылета птенцов,
→ На ошейник — немой свидетель прогулок, штормов и грибных рассветов.
Стемнело. Тени съели комнату. Вода так и не дрогнула. Ни язычок не тронул её, ни усы.
Старик поднялся. Суставы скрипели громче половиц. Отнёс кружку в раковину. Чай выплеснул за собой — коричневая капля растеклась по эмали, как старая кровь. Медленно подошёл к двери. Повернул ключ. Щеколда щёлкнула громко, будто хлопнула крышка гроба.
Дом заперт. Как всегда.
Он не вылил воду.
Утром она всё ещё стояла — синяя, полная, ненужная. В ней плавала пыль и мушка. Старик добавил свежей.
Финал без надежды. Без утешения. Только миска, ошейник и привычка ждать того, кто не вернётся. Именно так живёт настоящее горе — тихо, буднично и невыносимо.