Приветствую. Сегодня посредством ещё одного текста Марка Туллия Цицерона мысленно переместиться в эллинистическую эпоху. Именно здесь зарождается фундаментальный конфликт философских установок, в котором мы принимаем участие до актуальных нам дней.
Учение академиков (Academica, 45 до н. э.)
Работа является частично сохранившейся и состоит из двух книг. Спустя некоторое время после выпуска, Цицерон выпускает вторую редакцию, в которой изменяет текст. Первая сохранившаяся книга относится ко второй редакции, вторая — напротив к первой.
Цель данной работы: описать подходы скептической и стоической школ в вопросах познания и возможности окончательного достижения истины.
Здесь необходимо начать с поясняющего вступительного комментария, который был позаимствован из крайне хорошей вступительной статьи М.М. Сокольской к русскому переводу данной работы.
"Учение академиков" посвящено скептической философской школе. Хотя нигде по ходу текста читатель не найдёт упоминания такого термина. В названии явно присутствует указание на неких академиков, и сейчас существует академическая философия. Так почему же тогда речь на самом деле о скептиках? Здесь мы имеем дело со сложностью в смене обозначающих терминов.
Раньше академическая философия означала ту, которую преподавали в Академии, школе Платона. И которая отличалась от стоической, перепатетической и многих других. Но к тому моменту она уже не была строго Платоновской.
Платона цитировали и интерпретировали практически все направления. Но со временем Академия стала ассоциироваться со скептиками чуть ли не больше, чем с Платоном как таковым. Сейчас выделяют шесть значимых периодов в истории Академии, со скептицизмом связанны второй и третьи периоды.
Потому что скептическая мысль очень хорошо продолжала идеи Платона. Так медленно, но верно, скептическую мысль стало разделять всё большее число академиков. Именно об этих скептических академиках и говорит Цицерон.
И они не чужды ему, так как он сам долгое время обучался в Академии как раз скептического периода. Диоген Лаэртский связывал переход к Средней Академии (между платонизмом и неоплатонизмом) с именем Аркесилая из Питаны.
Центральная мысль скептической философской идеи была основана на принципиальной невозможности достижения окончательного знания, истины.
В качестве способа доказательства своего главного тезиса, они занимались изощрёнными интеллектуальными занятиями, в которых пытались найти аргументы как за, так и против выдвинутого тезиса, как можно более убедительные.
Эти интеллектуальные занятия привели их к выделению центральной мысли: нужно как можно аккуратнее обращаться с любыми высказываниями и мнениями. Так как любое твоё мнение может быть ложно, то стоит от него воздерживаться.
"...из тех, кто занимался философским поиском, одни заявили, что нашли истину, другие — что достичь ее невозможно, а третьи продолжают искать. Нашедшими истину считают себя так называемые догматики, например, школы Аристотеля, Эпикура и стоиков и некоторые другие, школы же Клитомаха и Карнеада и прочих академиков объявили вещи непостижимыми, а скептики продолжают искать. Поэтому разумно сказать, что вышеперечисленные философии разделяются на три группы: догматическую, академическую и скептическую"
Секст Эмпирик "Против учёных"
Секст Эмпирик оставляет нам одно любопытное замечание. Он утверждает, что академическая и скептическая философия — разные направления. Академики, которые как бы являются скептиками, заявляют — истина недостижима. Но настоящий скептик так никогда не скажет, поскольку высказывание о недостижимости истины уже есть догма.
Поэтому более будет корректно будет заявить, что скептики разделялись на более радикальных и менее радикальных: первые объявляли невозможность достичь истины, вторые — что она ещё не достигнута, но это ещё не выступает доказательством её отсутствия.
Стоическая школа утверждала возможность достижения истины. Именно по этому критерию происходило стоическое разграничение мудрецов и безумцев.
Автор вступительной статьи указывает, что Цицерон с предельной педантичностью выбирал действующих лиц этого диалога:
Во-первых, потому что лицо говорящее много, согласно этикету и традициям, должно было выступать старшим по возрасту. Младшие должны были слушать и впитывать мудрость. В трактате "О государстве" ученики тоже ограничились лишь небольшими комментариями. В описанный промежуток Цицерон младше своих собеседников. Но так как он достиг к тому времени выдающихся высот, являлся уже консуляром, то это позволяет ему выступать на равных.
Консуляр — пожизненное звание тех, кто хотя бы единожды вступал в должность консула.
Во-вторых, Цицерон взял себе за право не писать о живых людях. Это была своеобразная дань памяти достойным умершим людям. Он долгое время следовал данному правилу, но в этом диалоге уже со второй редакции он начинает нарушать это правило, так как добавляет его знакомого Варрона, вполне живого современника.
По структуре это вновь диалог, в котором принимают участие следующие действующих лица: Цицерон, Варрон, Аттик, Катул и Лукулл.
Когда ты читаешь уже второй диалог Цицерона подряд, то понимаешь, какую злую шутку играют советы философов начинать ознакомление философии с чтения Платона. Древний грек обладал невероятной поэтической силой, увлекающий структурой произведений. В то время как герои Цицерона бесхитростно обмениваются большими блоками информации с важным содержанием.
Признаюсь, что через эту работу мне пришлось продираться, несмотря на очень важное содержание.
Книга первая: история античной философии
Начало беседы представляет собой историю философии от Сократа до актуальных автору дней, которую Варрон рассказывает собеседникам и нам.
Начинается всё с фигуры величайшего из философов, который восхищал и раздражал своей деятельностью афинских граждан. Практически все слышали высказывание: "Я знаю, что ничего не знаю". Логически абсурдное, но эстетически привлекательное.
Так как он утверждал, что ничего не знает, то сам он, как правило, не высказывал суждений, а задавал вопросы людям утверждавшим нечто. И доводил их тем самым до сильнейшего раздражения, когда обнаруживал для них собственное незнание и противоречия.
Обращение к фигуре Сократа необходимо для того, чтобы показать общность и различия Новой и Старой Академий (Платона). Между ними возникло только кажущееся противоречие, утверждает Цицерон. На примере деятельности Сократа, он указывает на приверженность изначальному вектору. При чём даже в большей степени чем в Старой.
Ведь Платон ввёл учение об эйдосах, развивал концепцию блага. Подобные позитивные утверждения уже являются конкретным знанием, претендующим на истинность. То есть обладающих догматизмом с точки зрения скептиков. Это разрыв с линией Сократа, к которой вернулась Новая Академия.
В Старой Академии и Лицее придерживались деления философии на три больших блока: о жизни и нравственности (этика); о природе и её тайнах (физика); об искусстве рассуждения и умения судить о том, что истинно и что ложно (логика).
Варрон утверждает, что эти две школы продолжали общую линию Сократа и Платона, пытаясь не вносить значимых правок. Но Зенон Киттийский уже решил значимо дополнить учение, утверждая, что всё определяется добродетелью. Ничто кроме добродетели не является благом. Стоическая школа таким образом противопоставляется Платону и Аристотелю.
Представитель же новой Академии, Арексилай, продолжил линию Сократа, в которой утверждал, что ум человека слаб и чувства обманчивы. Все наши убеждения держатся на обычаях и традициях. А познать по-настоящему что-то невозможно.
Цицерон утверждает, что и Платона можно приписать к Старой Академии, ведь в своих трудах он также ничего не утверждает, рассматривает вопрос с противоположных точек зрения. С чем я не могу здесь согласиться, его система явно претендует на истинность.
Книга вторая. Лукулл
Книга начинается с описания Цицероном личности Луций Лициний Лукулл. Он был крайне способным юношей, который добился прекрасной карьеры: был консулом, провёл ряд успешных военных действий. Но помимо этого он обладал феноменальной памятью и тягой к философии. Об этой стороне его личности знал уже меньший круг лиц.
Цицерон делает следующее замечание: да, к живым персонажам он добавляет на тот момент мёртвого Луккула, который не мог так выражаться и знать некоторые философские термины. Критикующим его за это людям он отвечает, что утверждающие подобное завидуют не только живым, но и мёртвым.
К тому же, он пытался парировать обвинения в излишнем "праздном увлечении философией государственных людей". Первые лица государства при встрече, в своё досуговое время, не должны говорить о пустяках и предаваться праздности. Поэтому нет ничего порочного, когда помимо дел государства, они приносят благо ещё большему числу людей благодаря философии.
Цицерон утверждает, что разница между скептиками и иными философскими школами лишь в уверенности правильности тех утверждений, с которыми людям приходится работать. Многие упорно цепляются за одну точку зрения, которую познали первой, либо за ту, в которой их единожды убедил красноречивый оратор. Вместо того чтобы изо всех сил искать то, что ближе всего будет находиться к истине.
Обо всём этом Цицерон рассуждал и спорил много раз, в том числе на вилле у Гортензия. Того самого, который уже фигурировал в одноименном диалоге. В то время туда приехали и Катул с Луккулом. В прошлой части я упоминал, что данный диалог как бы является логическим продолжением диалога "Гортензий".
Далее Цицерон переходит к описанию их философских дебатов. Сначала речь держит Луккул, а все присутствующие уговаривают Цицерона высказаться в ответ.
Лукулл выступает позитивистом в познании, придерживаясь стоического мировоззрения. Он утверждает, что скептики лишь скрываются за авторитетом предков, которые действительно испытывали трудности в познании. Но неужели за столько лет человеческий опыт не смог развиться и достичь новых высот в знании и понимании?
Он утверждает, что у человека существует чувственное восприятие, которое делает познание возможным и даже подлинно истинным. Если такого восприятия не существует, то невозможно не только делать вероятностные выводы, но невозможно какое-либо познание в принципе.
Мы как минимум можем отличить реальность от сновидений, от состояния опьянения или аффекта. Значит некая чувственная основа позволяет нам осуществить данное разграничение. В иных состояниях описанных состояниях кроме естественного отсутствует то самое ощущение очевидности, которое было важным для стоической школы в определении истины.
К тому же, скептики рассуждают определенным образом. Они принимают идею о том, что есть истинные и ложные утверждения, а также о том, что представления не отличаются друг от друга принципиально по природе.
В таком случае возникает противоречие: раз ложные утверждения не могут быть доказаны и познаны, то и истинные также не могут быть познаны.
Луккул утверждает, что даже если две пчелы, два листа или даже пара человеческих близнецов схожи, это не делает их подобными, идентичными по природе. И именно в этом он обвиняет скептиков, в подмене сходства подобием ложных и истинных представлений.
Скептики упираются в отрицание критерия для возможности познания. Но утверждая таким образом стройные рассуждения о невозможности познания, они либо сами приходят к ложному выводу, чем обесценивают сами себя. Либо само их стройное рассуждение, та его структура, которой они придерживаются, противоречит их выводу. Ведь они смогли познать хотя бы этот факт сложности познания окружающего мира.
Каким может быть критерий для истинного, если представления едины по сути. Тогда критерий должен быть идентичен ложному?
Лукулл обращается к Цицерону с дружеской просьбой: неужели ли ты, столь близкий и уважаемый мной человек последуешь за этим нелепым и ложным учением? Это создаёт необходимость Марку Туллию высказаться с защитным словом в пользу своей точки зрения.
Начинает своё слово Цицерон со ссылок на авторитеты: упоминается как множество менее известных имён, например, Сатурний, так и Демокрит, Сократ, Платон, Хриссип.
Важно обозначить разницу в терминах постижение и предположение. Стоики утверждали постижение мудрецом сути вещей, а следовательно у него пропадала необходимость нечто предполагать. В то время как скептики исходили только из вероятностного. Так как существует сложность в постижении, мы прибегаем лишь к предположению.
Цицерон критикует излишнюю опору стоиков на чувственное восприятие, из которого они и извлекали истинность. Знаменитый ходовой пример с веслом в воде, которое из-за преломления света будто бы усекается и накладывается. Но стоит вытащить его из воды, оно вновь целое. Как можно доверять чувствам, если они в настолько простых примерах подводят нас?
Цицерон критикует естественное восприятие и якобы следующую из него истинность: отсюда я вижу ближайшее к нам соседнее поместье, но уже другое моему зрению не доступно, хотя я прекрасно осведомлен о его существовании. И Солнце для нас кажется несравненно меньшим, чем есть на самом деле.
В аффекте люди могут полностью доверять тем образам, которые люди в здравом уме откидывают. Что не позволяет им произвести то самое разграничение по истинности.
Что касается схожих образов, пусть нет двух одинаковых образов, например абсолютно идентичных пчёл. Но два предмета могут производить такое впечатление. И природе своей оно будет именно ложным.
Это важный довод в критике стоической мысли. Это критикует так называемый каталептический образ — это ясное, достоверное представление об объекте, которое «схватывается» разумом и не может быть ложным, служа критерием истины.
И самое важное: наши решения в жизни всегда только вероятностны. И поэтому взаимодействие с вероятностными величинами не мешает нам познавать и действовать.
Например, утверждает Цицерон, ваш мудрец по многим вопросам сможет лишь присоединиться к одному из популярных мнений. И его уверенность лишь будет основываться на подобии. Взять хотя бы вопрос о первоначалах мира, сколь много выдвинуло идей даже среди тех, кого люди именуют мудрецами. Как после этого можно не сомневаться в познаваемости мира?
Вывод:
Этот диалог демонстрирует один из самых фундаментальных вопросов философии и две принципиально разные точки зрения его разрешения. Как современные люди, мы должны брать лучшее из всех школ.
Лукулл прекрасно демонстрирует, что скептическая мысль в своей крайней форме уходит во внутреннее противоречие, делает мышление и познание парализующим и бесполезным. Цицерон показывает, что стоики слишком полагались на чувственные образы, которым не доверяли ещё греки.
При этом мы можем утверждать познаваемость окружающего мира, вопрос остаётся в специфике и границах самого познания. И также мы должны быть благодарны скептикам, которые ставили под сомнение критерии нашего познания, благодаря чему мы раз за разом находим всё более прочные основания.
Вернее было бы сформировать это так: наши Представления познаваемы. Потому что в дальнейшем философия разделит наши представления о мире и сам объективный мир. Радикальный скептицизм утверждает, что даже наши представления непознаваемы.