Дождь стучал по подоконнику моей кухни ровно так же, как стучали мои пальцы по столу, когда я ждала его в прошлую пятницу, в половине двенадцатого ночи. В половине двенадцатого ночи, когда он обычно засыпает перед телевизором в девять. Я налила себе чаю - крепкого, как мои подозрения, и горького, как правда, которую я не хотела признавать.
"Просто задержался на работе", - сказал он, целуя меня в щеку. Его губы пахли мятной жвачкой, но под ней угадывался тонкий шлейф незнакомых духов. Дорогих. Молодых.
Я наблюдала, как он развешивает мокрый плащ в прихожей. Его пальцы - эти знакомые до каждой морщинки пальцы - дрожали. Он никогда не был хорошим лжецом. За двадцать пять лет брака я научилась читать его как раскрытую книгу: подрагивание века, когда нервничает, привычка теребить мочку уха, когда врет.
"Ужин в холодильнике", - сказала я, замечая, как он избегает моего взгляда.
"Спасибо, солнышко".
"Солнышко". Так он называл меня, когда мы познакомились в институте. Тогда его глаза светились иначе. Теперь в них была вина. И страх. И что-то еще, чего я не могла разобрать.
На следующее утро, пока он брился, я нашла в кармане его пиджака чек из цветочного магазина. "Букет "Нежность" - 3 500 рублей". Я положила его обратно, аккуратно сложив.
Кристина, наша соседка снизу, случайно проговорилась неделю спустя. "Видела Игоря в кафе с молоденькой... думала, дочь..." Она замолчала, увидев мое лицо. Но правда, как пролитое молоко, уже невозможно было собрать обратно.
Я сидела у зеркала в спальне, разглядывая свои морщины у глаз, седину у висков. В сорок пять я не была старухой, но и не была той девчонкой, за которой он когда-то бегал. В шкафу висело платье, купленное на нашу десятую годовщину. Я примерила его - ткань обтянула бедра, ставшие шире после двух родов, но я все еще могла его носить. Просто он перестал смотреть.
Выбор стоял передо мной, как незваный гость: развестись или смириться. Развод означал делить квартиру, объясняться с детьми, смотреть на его новую жизнь со стороны. Смирение... смирение было теплым пледом привычки, под которым можно было спрятаться от правды.
Я выбрала плед.
Но когда в субботу утром он ушел "на срочную работу", надев новые джинсы и надушившись тем парфюмом, который я ему не дарила, я пошла за ним. Как в плохом романе. Как героиня, которой я никогда не хотела быть.
Они встретились у кафе. Она - высокая, стройная, с каштановыми волосами до пояса. По возрасту она вполне могла бы быть нашей дочерью. Он поцеловал ей руку, и что-то во мне оборвалось. Я узнала это кафе - мы праздновали здесь нашу пятую годовщину.
Я узнала и ее имя - Ольга. Работает в банке. Хорошая девочка, только вот...
Только вот спит с женатыми мужчинами, закончила я про себя.
Две недели я наблюдала, как мой муж превращается в чужого человека. Как он стал чаще бриться, носить рубашки, которые я не гладила, смеяться над шутками, которых я не слышала. И в одну из таких ночей, когда часы показывали три, а его место в кровати было пусто, я поняла, что с меня хватит.
Не скандала. Нет. Я купила печенье к чаю - простое, песочное, какое любил Игорь - и пошла к ней.
Дверь открылась на цепочке. Глаза - огромные, испуганные. Я могла понять ее страх - перед ней стояла разъяренная жена. Только я не была разъяренной. Я была уставшей.
"Ольга, это Вера, жена Игоря. Нам надо поговорить."
Цепочка дрогнула. Я увидела, как она глотает воздух, как бледнеют ее накрашенные губы.
"Я... я не знаю..."
"Я пришла не скандалить. Чай есть?"
Кухня была крохотной, но уютной. Фиалки на подоконнике, фотографии родителей в рамочках. Чистота. Я поставила пакет с печеньем на стол.
"Вы... вы не злитесь?" - спросила Ольга, когда чайник начал свистеть.
"Злюсь. Но не на тебя." Я развернула печенье, выложила на тарелку. "Ты даже не первая."
Ее глаза округлились. Я достала телефон, открыла альбом с фотографиями.
"Вот он в двадцать пять. Наш медовый месяц." На снимке он обнимал меня на пляже, загорелый, смеющийся. "А это - тридцать. Первый инфаркт у его отца. Вот он с нашей дочерью на выпускном. Ему уже сорок здесь."
Я листала фотографии, как страницы книги, которую Ольга никогда не читала. Она смотрела, и я видела, как меняется ее выражение лица.
"Он... он говорил, что вы давно в разводе, просто живёте вместе из-за детей..."
Я рассмеялась. Горько. "Конечно. Они всегда так говорят."
Чай остывал. Печенье таяло во рту, как моя злость. Мы говорили о нем. О том, как он храпит. Как ненавидит, когда в супе попадается лук. Как после близости всегда засыпает, даже если это полдень.
"Он обещал жениться на мне", - вдруг сказала Ольга. В ее голосе было столько наивности, что мне стало ее жаль.
"Милый, он женился на мне, когда тебе было два года." Я допила чай. "Он не женится. Он просто боится стареть."
Когда я уходила, Ольга вдруг спросила: "Почему вы не кричали? Не оскорбляли меня?"
Я поправила шарф. "Потому что когда-то я была на твоем месте. Только жена тогда пришла с ножницами."
Игорь вернулся на рассвете. Я сидела на кухне, пила чай. Он остановился в дверях, увидев меня.
"Ты не спала?"
"Ждала тебя." Я подняла на него глаза. "Как Ольга?"
Он побледнел так, что стал похож на привидение. Его губы дрожали, когда он попытался что-то сказать.
"Садись. Чай остывает."
Он сел, как школьник, пойманный на шалости. Его руки тряслись, когда он взял чашку.
"Я..."
"Не надо. Я знаю всё." Я откусила печенье. "Она милая. Глупенькая, но милая."
Он заплакал. Мой сильный мужчина, переживший два кризиса, смерть родителей и операцию, плакал, как ребенок.
"Прости..."
"Я не прощаю. Я просто выбираю остаться." Я встала, поставила чашку в раковину. "Но если ты когда-нибудь еще..."
Он схватил меня за руку. "Нет. Никогда. Я люблю тебя."
Я посмотрела на него - на эти знакомые морщинки у глаз, на седину у висков, на родинку над бровью, которую целовала тысячу раз.
"Я знаю. Просто иногда нам кажется, что любви может быть мало."
На следующее утро он принес мне завтрак в постель. Впервые за десять лет. Я наблюдала, как он возится на кухне, и думала о том, что магазин печенья работает до поздна. На всякий случай.