Я замерла с пакетом пельменей в руках. Женщина в белом пиджаке смотрела на меня так, будто я залезла к ней в спальню. А ведь билеты у нас были. Купленные. Оплаченные. Наше купе. Наши места.
— Простите, что? — тихо переспросил мой муж.
Она поправила свою сумку Louis Vuitton и улыбнулась той улыбкой, которой богатые объясняют бедным их место в жизни.
Сижу сейчас дома, пью чай. Руки всё ещё трясутся. Не от злости уже — от того, что случилось. От того, как всё обернулось.
Как же я устала от этих людей. От тех, кто думает, что деньги дают им право унижать других. От тех, кто смотрит на нас, как на мебель. Как на что-то, что можно переставить, если мешает.
Мы ехали к маме. Простая поездка. Обычная семья — я, муж, двое детей. Билеты купили заранее, места в купе. Не роскошь какая-то — просто хотели, чтобы дети нормально поспали. Чтобы не на полке в плацкарте…
А получилось… Господи, как же получилось.
Всю дорогу назад я думала об этой женщине. О её лице, когда… когда всё случилось. О том, что творилось в купе. О том, как люди могут быть жестокими, не замечая этого. И о том, что иногда правда бьёт больнее любой лжи.
Почему мне так стыдно? За что?
***
Последние месяцы выматывали до предела. Муж работает на двух работах — слесарь в автосервисе днём, грузчик вечерами. Я — уборщица в офисе, рано утром, пока дети спят. Денег всё равно не хватает. Квартира съёмная, за коммунальные еле расплачиваемся.
Мама болеет. Звонила, плакала в трубку — «Приезжайте, может, последний раз вижу внуков». Сердце у неё. Врачи разводят руками.
Билеты на поезд — это было как покупка шубы для нас. Серьёзные деньги. Муж две недели подрабатывал ещё и по выходным, чтобы собрать. Но решили — не в плацкарте же с детьми к умирающей бабушке ехать. Маша, ей семь, всю дорогу бы плакала. А Данилка… ему четыре, он гиперактивный, в плацкарте всех достанет.
Купе — это был наш подарок себе. Наша маленькая роскошь. Мы имели право.
Собирались всю неделю. Я наварила пельменей, напекла пирожков. Термос с чаем, соки детям. Всё по пакетикам разложила, чтобы аккуратно. Дети новую одежду надели — не самую дорогую, конечно, но чистую, красивую.
Мы были готовы к поездке. Мы не были готовы к ней.
***
В купе мы зашли первыми. Проводница проверила билеты — всё правильно, наши места. Дети сразу к окну кинулись, я вещи начала раскладывать. Муж сумки на верхние полки закинул.
Минут через десять появилась она.
Высокая, лет сорока пяти, в белом костюме. Волосы уложены, маникюр идеальный. Сумка, которая стоит как наша зарплата за полгода. Чемодан на колёсиках — такой, какие в фильмах показывают.
— О… — она остановилась в дверях и оглядела купе. Нас. Детей. Наши сумки. — А здесь уже… заняты места.
— Да, мы по билетам, — улыбнулся муж. — А вы тоже к нам?
Она молча достала билет, сверила с табличкой. Её лицо… Боже, какое лицо. Как будто её заставили ночевать в сарае.
— Понятно, — она вошла и поставила чемодан. — Надеюсь, дети не будут шуметь всю дорогу?
— Мы постараемся, — ответила я. — Они устанут, поспят.
— М-м-м.
Она начала раскладывать свои вещи. И тут началось. Косметичка на столик. Журналы — веером. Зарядные устройства — сразу во все розетки. Пледик на соседнее место расстелила. Как будто купе её личное.
— Мам, а можно воды? — попросила Маша.
— Конечно, солнышко.
Я достала пластиковую бутылку. Женщина поморщилась.
— Извините, а у вас нет стаканов? — обратилась она ко мне. — Просто… гигиена…
Что она имеет в виду?
***
Дальше — больше. Каждое наше движение она комментировала взглядами. Дети попросили есть — я достала контейнер с пирожками. Она демонстративно достала платок и прикрыла нос.
— Что-то очень… ароматно, — сказала она, не глядя на нас.
— Домашние пирожки, — объяснила я. — Хотите попробовать?
— Спасибо, нет. У меня особая диета.
Она достала свой перекус. Какие-то дорогие печенья в упаковке, минеральную воду известной марки. Ела медленно, аккуратно, всем видом показывая разницу между нами.
Данилка заскучал, начал бегать по купе. Обычный ребёнок, обычная энергия.
— Может быть, мальчика как-то… угомонить? — она не выдержала. — У меня голова болит.
— Данила, иди сюда, — позвал муж. — Давай книжку почитаем.
— Не хочу книжку! Хочу бегать!
— Дети есть дети, — извинилась я.
— Конечно, — её голос был сладким, как мёд с ядом. — Просто в приличных семьях детей воспитывают по-другому.
Что она сказала?
Муж поднял голову от телефона. Я почувствовала, как щёки горят.
— То есть? — спросила я тихо.
— Ничего-ничего, — она замахала рукой. — Я просто… устала. Рабочий день был тяжёлый.
А у нас что — лёгкий?
Дальше она включила телефон на полную громкость. Смотрела какие-то видео, разговаривала по телефону — громко, долго, о своих делах, деньгах, покупках.
— Да, представь, мне пришлось ехать в обычном купе! — смеялась она в трубку. — Нет, ну что делать, СВ не было… Да, соседи… специфические. Ну ты понимаешь, какая публика ездит…
Мы молчали. Дети притихли. Муж сжал кулаки.
А потом она решила перекусить ещё раз. Достала что-то ароматное, дорогое. И вдруг:
— Ой, а можно попросить вас не есть сейчас эти ваши… домашние заготовки? У меня очень чувствительный желудок, а запах…
***
— Всё, хватит, — муж встал.
Я такого голоса у него никогда не слышала.
— Простите? — женщина подняла брови.
— Хватит, говорю. — Он шагнул к ней. — Мы купили билеты. Как и вы. У нас такие же права на это купе.
— Я ничего не говорила про права, — она попыталась улыбнуться. — Просто…
— Просто что? Просто мы не подходим вам по статусу? Просто наши дети для вас грязные? Просто наша еда воняет?
— Не нужно так кричать…
— Я НЕ КРИЧУ! — он действительно закричал. — Я говорю! Может быть, вы привыкли, что все вокруг молчат, когда вас унижают? Что все терпят ваше хамство, потому что у вас дорогая сумочка?
Дети прижались ко мне. Маша заплакала.
— Папа, не кричи, — прошептала она.
— Не плачь, солнышко, — он сел рядом с ней, голос сразу стал мягким. — Папа не на тебя кричит.
Потом повернулся к женщине:
— Знаете что? Ваша сумочка не покупает вам весь купе. И не даёт права относиться к людям как к мусору. Мы такие же пассажиры, как и вы. И если вам это не нравится — вот дверь. Идите жалуйтесь проводнице.
Купе замерло. Женщина смотрела на него, открыв рот. Потом на меня. Потом на детей.
— Я… я не хотела… — пробормотала она.
— Хотели, — твёрдо сказал муж. — Ещё как хотели.
***
Остаток поездки прошёл в тишине. Женщина собрала свои вещи компактнее, убрала ноги с соседнего места. Больше не разговаривала по телефону. Не комментировала нашу еду, детей, одежду.
Когда дети заснули, она тихо сказала:
— Извините. Я правда не хотела… так получилось.
Муж кивнул. Не простил — просто кивнул.
— У меня просто… тяжёлый период в жизни, — продолжала она. — Развод. Делим имущество. Нервы на пределе.
— У всех тяжёлые периоды, — ответила я. — Это не повод срываться на чужих детях.
Она замолчала.
Утром, когда мы выходили, она вдруг сказала:
— У вас хорошая семья. Берегите.
Мы не ответили. Взяли детей, вещи и вышли. А она осталась сидеть в купе, смотреть в окно.
Интересно, о чём она думала?
На перроне Данилка спросил:
— Мам, а почему тётя была злая?
— Не знаю, сынок. Наверное, ей было грустно.
— А почему папа кричал?
— Потому что папа нас защищал.
Он кивнул, как будто всё понял.
***
Знаете, о чём я думаю сейчас? О том, что деньги — это не плохо. Плохо, когда они делают из тебя человека, который забывает, что другие тоже люди.
Мы не хуже её. Мы просто другие. У нас другие возможности, другая жизнь. Но мы не хуже.
И ещё я думаю о том, что мой муж — настоящий мужчина. Он защитил нас. Не кулаками — словами. Правдой. Это дорогого стоит.
А та женщина… Может, она и правда переживала развод. Может, ей действительно было тяжело. Но это не оправдание. Боль не даёт права причинять боль другим.
Хорошо, что дети это видели. Пусть знают — можно постоять за себя. Можно не терпеть унижения. Даже если у обидчика дорогая сумочка.