Лес вокруг стоял настороженно тихий, будто притаился, затаив дыхание, прислушиваясь к незваным гостям. Сырость поднималась от земли липкой, холодной волной, цепляясь за одежду, впиваясь в кожу. Пахло прелой листвой и мхом, перебитым холодным утренним воздухом.
Детектив Виктор Родин шёл первым, уверенно прокладывая путь сквозь кустарник, цепляющийся за его рукава. Плечи напряжены, взгляд сосредоточен. За ним шла напарница, Марина Савичева, постоянно оглядывающаяся по сторонам, нервно поправляющая лямку рюкзака. Двое местных, мужиков, вели их по узкой тропе, нет-нет да и оглядываясь назад.
— Тут уже рядом, — тихо проговорил мужик постарше, Иван, хмуро бросив взгляд через плечо. — Там охотника и нашли. Всё нутро наружу, аж страшно смотреть было.
— Тише ты, нагнетаешь, — буркнул второй, Степан. — Тут и так не по себе.
— Ну, а чего скрывать-то? — пробормотал Иван. — Сам видел, зверь какой-то лютый бродит. Или ещё чего похуже…
Родин остановился, поднял руку, давая знак всем замолчать. Что-то показалось ему странным впереди на тропе. Он шагнул вперёд, приглядываясь. Метрах в пяти лежал человек, неловко изогнувшись на земле.
— Господи, — прошептала Савичева, подошедшая ближе. — Это же живой человек!
Она поспешно присела рядом, осторожно перевернула лежащего на бок. Мужчина был жив, но тяжело ранен. Горло было разорвано — глубокая, страшная рана, от которой тянулась густая дорожка крови, смешиваясь с влажной землёй и листьями. Он смотрел расширенными глазами куда-то вверх, хрипло дыша.
— Пульс ещё есть, — быстро сказала Савичева. — Виктор, он не протянет долго, надо срочно в больницу.
— Чёрт, — ругнулся Родин и посмотрел на мужиков. — Давайте быстро, поднимайте его и несите в машину, а то не довезём.
— А если зверь ещё тут? — неуверенно спросил Иван, настороженно глядя в чащу.
— Зверь-то зверем, а человеку помочь надо, — резко ответил Родин. — Берите его под руки и вперёд. Давайте живее.
Мужики спорить не стали, только переглянулись и осторожно, стараясь не причинить лишней боли, подняли пострадавшего с земли. Тот застонал тихо, протяжно, с трудом дыша.
— Держись, парень, сейчас тебя в больницу отвезём, — проговорил Иван, пытаясь подбодрить раненного.
Родин стоял, смотрел, как они быстро удаляются обратно по тропе. Он перевёл взгляд на Савичеву:
— Что думаешь, волк?
— Не похоже, — она задумчиво смотрела на следы крови на земле. — Волк не оставит так человека живым. Он бы разорвал его, как того охотника.
Родин присел на корточки, внимательно изучая следы, оставшиеся на тропе. Они были крупные, неуклюжие, с длинными, изогнутыми когтями.
— Странные следы… Пойдём по ним, может, хоть поймём, с кем имеем дело.
Савичева кивнула, молча следуя за напарником. Они двигались осторожно, внимательно вглядываясь в каждую сломанную ветку, каждый примятый пучок травы. Следы вели вниз, к низине, к старому болоту, покрытому густыми зарослями камышей.
Под ногами земля становилась всё более сырой, ноги проваливались в мягкую топь. Камыши подступали вплотную, сжимая со всех сторон, и от их шороха начинало казаться, что кто-то движется параллельно с ними, скрываясь от взгляда. Родин остановился, прищурился, глядя, как следы внезапно обрываются прямо перед болотом, растворяясь в мутной, неподвижной воде.
— Пропал… — произнёс он почти шёпотом, не сводя взгляда с поверхности болота.
— Он не мог просто исчезнуть, — неуверенно сказала Савичева, нервно прикусывая губу. — Это болото… оно глубокое, трясина тут. Если он ушёл туда, то…
Она не договорила. Родин медленно покачал головой:
— Как будто он прошёл прямо по поверхности…
Савичева замолчала, втянула плечи, будто её пробрал внезапный холод. Родин стоял неподвижно, вслушиваясь в мёртвую, тревожную тишину. От болота шёл запах тины, гнили, старой, застоявшейся воды.
— Виктор, — тихо позвала Савичева, осторожно касаясь его руки. — Нам надо возвращаться. Тут больше ничего не найдём. Надо понять, кто этот человек, может, он видел, что это было.
Родин молча смотрел на болото, на колышущиеся камыши, словно пытался проникнуть взглядом в самую глубь этого вязкого, тёмного места. Он медленно повернулся к ней:
— Иди к машине. А я тут останусь ненадолго. Хочу ещё кое-что проверить.
— Ты уверен? — тревожно спросила Савичева. — Одному тут небезопасно…
— Я справлюсь. Иди, — мягко перебил он. — Узнай, если этот мужик очнётся, что он видел.
Савичева ещё секунду смотрела на него неуверенно, но потом кивнула и медленно пошла назад по тропе, время от времени оглядываясь.
Родин остался стоять, вглядываясь в непроглядную глубину болота. Он прислушивался, ощущая, как мёртвая тишина постепенно обволакивает его, будто пытаясь затянуть в себя.
В глубине камышей снова тихо что-то булькнуло, затем снова наступила звенящая, напряжённая тишина. Родин стоял, не двигаясь, слушая эту тишину, стараясь понять, что за существо или что за человек мог ходить по воде, не оставляя следов, исчезая, словно его и вовсе не существовало.
Ветер едва заметно колыхнул камыши, и на мгновение Родину показалось, что кто-то смотрит на него оттуда, из глубины болотной мглы, внимательно и зло. Но уже через мгновение это ощущение исчезло, растворившись в вязкой, бесконечной тишине болота.
************************
На станции тянуло перекисью, спиртом и старым кафелем. От стены к стене гуляло эхо, пустое, вкрадчивое, как шаги в ночи. Холодный флуоресцентный свет дрожал на металлических подставках, блестел на свёрнутом скальпеле и стекал в раковину, где оставалась кровяная плёнка.
Я стоял у стола и допивал остывший чай из белой, со сколами кружки с надписью "Сочи-82". Чай был с душицей, как всегда. Завариваю сам. Успокаивает. Лучше всякой валерьянки.
На столе лежала она. Молодая, лет двадцать пять. Волос русый, кожа светлая, ещё не потеряла цвет, только чуть синеватая под ногтями. Ноги были вытянуты, скрещены в щиколотках, грудь неестественно выпирала вверх, будто застыла в испуге. Брюшина уже разрезана. Я только начал. Промыл, ножом отметил направление. Вены по локтю порезаны — аккуратно, как по учебнику. И вот что-то в этом не вязалось.
Дверь скрипнула. По шагам — я узнал сразу. Родин. Он всегда шагал с тихим упрямством, будто не спешил, но знал точно, куда идёт. Подошёл ближе, остановился у порога. Дверь не закрыл — сквозняк втянулся в помещение, и легонько шевельнул белую простыню на соседнем столе.
— Здрав будь, Павел Никитич, — сказал он, чуть понизив голос, как всегда, когда заходил сюда.
— Здрав будь, Виктор Сергеевич, — ответил я. — Ты как всегда… к чаю не опоздал.
Он криво усмехнулся, но взгляд не отводил от девушки. Я сделал глоток, поставил кружку на край столика, рядом с боксом для инструментов. Пахло железом, кипячёной водой и формалином.
— Утопленница? — спросил он.
— Да. Ванна. По справке — самоубийство. Но я, честно, не тороплюсь верить.
Он молчал. Только подошёл ближе, глядя на тело. Я поправил перчатки, чуть наклонился.
— Вены вскрыты, это верно. Но, если ты обратишь внимание, — я отогнул кожу по краю пореза, — крови на плитке было в три раза меньше, чем должно быть при таком вскрытии. А ванна была сухая, на полу ни капли, в трубах — еле влажный осадок. Ты меня понимаешь?
Родин кивнул, чуть хмурясь.
— Понимаю. Кто-то её положил уже после. А где нашли?
— Дома. Замок изнутри. Окна закрыты. Следов взлома нет.
— Значит, ключ у убийцы. Или…
— Или был у неё гость. И ушёл раньше, чем голубка окочурилась.
Он перевёл взгляд на меня. Я снял перчатки, вытер руки салфеткой, вздохнул. Потом вдруг, как бы между делом, сказал:
— А ты знаешь, Виктор Сергеевич, что у первого… у того, которого в лесу нашли, — печень была вырезана подчистую?
Родин вздрогнул, хоть и постарался это скрыть. Подошёл к раковине, зацепил край стола пальцем.
— Исключено, — тихо сказал он. — Мы всё осмотрели. На месте нападения не было никаких следов… хирургии. Всё выглядело как нападение зверя. Когти, рваные ткани.
— Всё верно, — кивнул я. — Только ты пойми, рвань — это только снаружи. А внутри — аккуратно. Селезёнка на месте, почки не тронуты, сердце целое. А вот печень… как ложкой вычерпана. Ни порезов, ни лохмотьев. Никакой внутренней гематомы. Даже судя по желчным протокам — её вытянули, как за шнур. Чисто.
Он медленно провёл рукой по затылку.
— Господи…
— Вот и я думаю, — продолжил я, вернувшись к телу девушки. — Зачем кому-то понадобилась печень. Понимаешь… если это про торговлю органами, то печень — не лучший выбор. Она регенерирует. Она непредсказуемая в пересадке. И уж точно не берут её вот так, в лесу, на живую.
— Может… это вообще не о торговле, — Родин говорил медленно, как бы пробуя каждое слово. — Может, это ритуал?
— Я тоже так подумал, — вздохнул я. — Но тогда кто? Сектанты? Местные алкоголики — не тот типаж. У них бы и ножа-то подходящего не нашлось.
Он подошёл ближе, встал через стол от меня. Тело между нами. Он глянул на лицо девушки, потом на меня.
— А ты говорил, что старуха какая-то к тебе в морг приходила. В прошлом месяце. Что просила свечу оставить рядом с покойником. Помнишь?
Я усмехнулся, мотнул головой.
— Это была не просто старуха. Это была та самая Авдотья, которая живёт у старого ключа, в мазанке. Местные слухи говорят, она знает, как к лешему ходить просить за здоровье…. Да, приходила. Свечу хотела оставить. И сказала странную фразу: «Он ещё не ушёл. Дай ему свет, чтобы не потерял путь».
— А ты?
— А я дал. Пускай уж будет по-людски. Не в свечке дело.
Он снова перевёл взгляд на тело. Долго молчал.
— В поселке, — наконец заговорил, — пошёл слух, что это оборотень. Прямо так и говорят: волк, но не волк. Зверь, что ходит на двух ногах. Говорят, что ещё при войне тут один бегал — и тоже были нападения.
Я поставил кружку обратно, вытер усы.
— Байка старая. Ты ж сам не веришь в сказки, Виктор Сергеевич.
— Да, — сказал он, — не верю. Но факты есть. Следы странные. Один парень живой остался, но в коме. Второй — с выдранной печенью. А еще теперь вот эта девочка. И каждый раз — нет очевидного мотива. Нет оружия. Нет объяснений.
— Я врач. Я тебе только говорю, что вижу, — сказал я спокойно, глядя на распоротую брюшину. — Этот, первый… он умер не сразу. Он, судя по диафрагме, ещё дышал, когда печень вырвали. А вот кто у нас в лесу умеет ходить по трясине и не оставлять следов, это твоя работа.
Родин сжал кулаки.
— Господи… — выдохнул он. — Как ты можешь об этом говорить так спокойно?
Я пожал плечами, достал из шкафа стеклянную банку с формалином, открыл крышку. От неё потянуло таким холодом, что внутри что-то сжалось.
— А что мне, Виктор Сергеевич, орать? Пациенты мои — самые молчаливые. И правду мне говорят чаще, чем живые.
Я поставил банку на край стола, поправил свет. Девушка лежала неподвижно, грудь недвижимо устремленная к лампе, как холмы. А на потолке, если приглядеться, отражался её силуэт — чёткий, будто живая.
За окнами зашумел ветер. Где-то в коридоре что-то глухо хлопнуло, дверь не до конца прикрыли. Мы оба обернулись.
— Ну что, — сказал я, глядя в его глаза, — идёшь дальше по следу? Или сдашь дело на лапу медведю?
Он посмотрел на меня и кивнул.
— Нет, Павел Никитич. Теперь уж не сдам. Теперь — только вперёд.
*********************
Летний вечер медленно стекал лучами заходящего солнца по ветвям, как мёд по ложке. Оно опустилось за верхушки сосен, и над дорогой между Заречной и Малой Прусьей повисла тихая, почти непроглядная темень. Воздух стоял — тёплый, липкий, с запахом земляники, крапивы и мокрой травы. Где-то вдали щёлкал кузнечик, упрямо, однообразно, будто обозначал, всё ли вокруг по-прежнему.
Оля вышла с крыльца бабкиного дома, поправляя тонкую лямку сумочки. Ситцевое платье с мелким горошком облегало стройную фигуру — она и не старалась выглядеть эффектно, но красота была простая, деревенская, как свежий хлеб. Волосы собраны в тугой хвост, щёки слегка зарумянились от долгих разговоров с бабушкой, в глазах — всё ещё весёлый огонёк, хотя и пряталась в нём усталость. Бабушка стояла в дверях, опираясь на косяк.
— Олечка, до дома дойдёшь — обязательно позвони. А то знаю я, как эти дорожки в лесу — крутятся, как змея. Да и вечер уже…
— Дойду, баб, не волнуйся, — улыбнулась девушка. — Пару километров всего, за двадцать минут доберусь. Телефон с собой, всё нормально.
— Мало ли, — пробурчала бабка, — только попробуй забыть.
Оля махнула рукой, шагнула на пыльную тропку. Дорога шла вразрез между полем и лесом — сначала по окраине, а потом постепенно втягивалась в глушь. Где-то вдалеке уже гудел комар, где-то скрипела ветка под весом вороньего тела. И всё это было настолько обыденным, знакомым, что не вызывало ни тревоги, ни опаски.
Оля шла размеренно, не спеша. Лето пахло сильнее к вечеру — травой, горячим асфальтом, пылью, табаком, даже хвоей — откуда-то с краю. И тут же, неожиданно, за спиной раздался гул — не мотор машины, нет — знакомый, дребезжащий, как швейная машинка. Мопед. Девушка обернулась и сразу узнала сидящего за рулём.
— О, Ванька! — крикнула она, притормаживая шаг. — Ты чего здесь?
Он подъехал вплотную, снял с головы пыльный шлем, в котором пряталась его русая вихрастая голова. Улыбнулся немного неловко.
— Да вот... покататься выехал. Тебя как раз и догнал, — сказал он, мотая шлем в руках. — Ты от бабушки что ли идёшь?
— Ага, — усмехнулась Оля. — Ругалась, как будто за десять вёрст шагать. А ты чего? Опять в посёлок?
— Получается так. Хотел было домой, но заехал к Митьке, а там дед его квасу наделал — ну, мы, знаешь…
— Перепили, — закончила она, качая головой.
— Не без этого, — засмеялся Ванька, потом махнул на сиденье. — Давай, подброшу. Чего тебе пешком пыль глотать?
— Так ты же в деревню, — удивилась Оля, всё же подходя ближе. — Опять в посёлок едешь?
— Я туда — сюда, — махнул он рукой. — Не переживай. Скучно мне просто. Заодно и тебя подвезу.
Она чуть подумала, потом села за его спину, осторожно обхватив за плечи. Мопед рванул с места, чихнул, покатил по пыльной дороге. Ветер в лицо, стрекот кузнечиков исчез за спиной, только лес по бокам начал сгущаться, становясь более плотным, темнее.
— Ты как, учёба? — крикнул он поверх плеча.
— Первый курс закончила, — ответила она. — В техникуме. На бухгалтера. А ты всё на мукомольне?
— Ага. После девятого сразу туда. Платят не сказать чтоб жирно, но хватает. Смены тяжёлые, но лучше, чем валандаться.
— Ну да, — кивнула она, — зато не в общаге.
Мопед качнулся на ухабе, чуть вильнул, но Ванька справился. Ещё немного, и он вдруг резко сбавил скорость, съехал на обочину, встал в тени елей.
— Извини, — сказал он, соскальзывая с сиденья. — Я ща, по-быстрому. Приспичило, будь оно неладно. С дедом квасу… В общем, ты подожди минутку, ладно?
— Да иди уже, — усмехнулась Оля. — Тут все свои. Я постою.
Он исчез в кустах, треща ветками, шурша травой. Оля осталась одна. Пыль медленно оседала на ноги, сзади слышался щелчок изгибающейся коры, комары начали настырно жужжать вокруг. Она подошла к краю дороги, глянула в лес. Становилось темнее. Воздух менялся — неуловимо, но ощутимо: запах листьев вдруг усилился, словно в нём появилась влага, болотный оттенок. Холодок прошёл по спине.
Вдалеке, среди густого кустарника, словно вспыхнули два тусклых огонька. Жёлтые, округлые. Как глаза.
— Ваня? — тихо позвала она, но в ответ — тишина. Ни шороха, ни ветки.
— Это ты дурака валяешь? — Оля шагнула ближе, напряжённо вглядываясь в заросли.
Глаза не исчезали. Они не двигались, только смотрели. И вдруг изнутри донёсся голос. Хриплый, тяжёлый, словно гнилой.
— Девочка…
Оля застыла. Сердце пошло в пятки. Она почувствовала, как по спине стекла капля пота, и впиталась в платье.
— Кто там? — сорвалось с её губ.
— Подойди…
Голос был неестественно низкий. Он не звучал как голос человека.. Но ноги Оли уже не слушались. Она шагнула ближе, медленно, будто во сне. Подошла к кусту. Рука потянулась вперёд — проверить, что это, кто. Ветка дрогнула.
— Не бойся…
И в этот момент — хруст. Резкий, мокрый, как если бы ломали сырые ветки. Потом боль. Резкая, нечеловеческая. Оля отдёрнула руку, закричала, но крик перерос в визг.
Она смотрела — и не понимала. Вместо кисти — обрубок, кровь бьёт струёй. Что-то трепещет в листве, а она кричит, кричит уже не голосом, а как зверь, рвущийся из капкана.
Последнее, что слышалось — как вдалеке кто-то снова хрипло позвал:
— Девочка…
А потом — тьма.
**********************
Я не любил бумажную работу. Кто-то называет её тихой гаванью, мол, сиди в кабинете, пей чай, пиши протоколы. А для меня она была как тина — засасывала, удушала. После дежурств в морге всё это казалось особенно бессмысленным. Но напарница Родинова слегла с температурой, а сам Родин — человек не из тех, кто станет сидеть сложа руки. Позвонил лично:
— Павел Никитич, подключайся. Там снова что-то в лесу. Только ты у меня из живых по трупам и думаешь, и понимаешь оперативную работу.
Я не спорил. На окладе всё равно тухло. А тут — воздух, движение, и, глядишь, в этом расследовании проявится нечто настоящее. Мы выехали на УАЗике с рассохшимися дверьми и стуком в переднем правом колесе. Путь лежал к старой метеорологической станции, в полутора километрах от кромки болота. Станция давно автоматизирована, но один техник там жил — обслуживал, следил за датчиками, отправлял сводки по проводной связи.
Николай Васнецов встретил нас на бетонной площадке у старого щита «Государственная метеослужба». Высокий, чуть сутулый, с загорелым лицом и вечно прищуренными глазами. Лет под шестьдесят, а носит себя будто студент. Кирзачи — натёртые до блеска, джинсы с засаленными коленями, поверх — вязаный серый свитер с вытянутыми рукавами. А ведь жара стояла под тридцать.
— Николай Яковлевич, здравия, — первым заговорил Родин, вылезая из машины. — Что там у вас происходит?
— А кто его знает, — хмыкнул тот, — станция сама по себе работает, погодка в норме, атмосферное давление как по учебнику. А вот в тайге не по норме. Последние две недели волки начали чудить. То под самые датчики кабана загонят, то косулю. Воют, рвутся, будто с ума сходят. А ночью вообще псы лают там. И всё в одном месте — северо-запад, ближе к трясине.
Я осмотрел местность. Станция была облезлая, бетонный куб с железной дверью, несколько антенн и вышка, уходящая в небо. Возле стены лежала толстая доска, а на ней — огромная белая собака. Почти медведь. Настороженные глаза, спокойная морда. Он не рычал — просто смотрел, молча.
— Это кто? — спросил я, кивая на зверя.
— Это Гром, — Николай погладил пса по холке. — Волкодав. Щенка нашёл три года назад. Полевики гонял под антеннами. Понравился. Я его вырастил. Сначала думал, не выйдет ничего — а теперь без него никуда. Тут один живу, как без пса?
— Не страшно, что он с волками подерется? — усмехнулся Родин.
— Пусть подерется, — ответил Николай серьёзно. — Он у меня с характером. Волка чует за версту. Иногда с утра просыпаюсь — а он уже на взводе, сидит, шерсть дыбом, у калитки. Это значит, кто-то рядом ходит.
Гром глянул на нас внимательно, не отрывая взгляда. Потом встал, подошёл ко мне, медленно обнюхал руку, почесался о бедро и снова лёг. Пёс явно уважал спокойствие.
— А ночью не было ничего странного? — спросил я, ощущая, как на лбу выступает пот.
— Странного? — Николай покосился на лес. — Как сказать. Свет иногда бывает. Будто фонарь в лесу. Моргнёт и пропадёт. Один раз слышал, как будто женщина поёт. А когда вышел — тишина. Даже кузнечики не трещали. Собаки завыли. Гром в будку спрятался, как щенок.
Родин хмыкнул.
— Записывайте всё, Николай Яковлевич. Любая мелочь может оказаться не мелочью.
— Да куда уж, — тот махнул рукой. — У меня тут целая тетрадь, сам записываю всё — от температуры до выстрелов. Погода, звуки, даже запахи, если они были необычные. Привычка.
Я уже хотел спросить о приборах, как завыл мотор. К площадке подкатил старенький уазик патрульной части, из него выскочил младший сержант Антипов, весь запыхавшийся.
— Товарищи! — гаркнул он, не дожидаясь, пока мы к нему подойдём. — Срочное. Убийство. Лесной массив, участок семьдесят третий. Нашли женщину. Живот вспорот, глаз нет… простите, — он выдохнул, — это надо видеть, кошмар полный.
Мы переглянулись с Родиным. Он первым сорвался с места.
— Павел Никитич, поехали.
Я уже шёл к машине, чувствуя, как в спине холодеет. Пёс остался лежать, не вставая. Только голова поднялась. И глаза — как будто следили не за нами… а за кем-то за нашими спинами в чаще.
***********************************
Запахло задолго до того, как мы вышли к поляне. Тяжёлый, сырой дух стоял в воздухе — ветер ни колыхнул ни его, ни ветвей деревьев. Тропинка завела нас в низину, где солнце уже не пробивалось сквозь ветви. Земля под ногами мягкая. И тишина такая, что даже дыхание Родина слышно.
Тело лежало у пня. Женщина. Верхняя часть почти цела, только лицо мертвое и… пустое — глаз не было. Не выколоты — вырваны. Кровь уже свернулась, но щека ещё розовела, значит, не больше шести часов прошло. Нижняя часть… как после взрыва. Всё вывернуто, как будто рвали звери, тянули на себя куски мяса. Брюхо разошлось в стороны, кости таза лопнули. И сразу заметно — матки нет.
— Господи, — выдохнул я. — Что за ублюдки это делают…
Родин молчал. Присел на корточки, осматривал следы. Я приблизился. На коже — множество рваных краёв, как будто зубы, разной формы, рваные края, синие кровоподтёки, перекрученные волокна мышц.
— Похоже на волка, — сказал я. — Или даже на стаю. Но вот почерк… — я указал на рану ниже живота. — Видишь, как аккуратно вынуто? Всё остальное рвано, а это — как по лекалу. Не волчья работа.
— Значит, не зверь? — Родин глянул на меня.
— Я не знаю, — признался я. — Зверь бы всё рвал одинаково. А тут — будто искали, как у того, с печенью. Только теперь — другое. Матка. Ты видишь закономерность?
Он сжал губы. Посмотрел в сторону. За деревьями мелькнула фигура — это был Антипов. Он подошёл, лицо его было напряжённое, руки дрожали.
— Товарищи, — произнёс он, — у нас тут ситуация. Там ещё один труп. И… свидетель.
Родин выпрямился. Шелуху стряхнул с колена. Я последовал за ним. Антипов повёл нас по лесу — полукилометра, может, чуть больше. Ветки хлестали по лицу, запах крови оставался за спиной, но и не уходил из ноздрей. Мы вышли к просеке — старая дорога, почти заросшая, но колея ещё видна. Там, прямо у обочины, лежала девушка.
Платье всё в крови, рваное. Лицо искажено — не от боли, от страха. Рот открыт, глаза широко раскрыты. Кисть правой руки отсутствовала — не просто откушена как если бы зверь орудовал, а вырвана. Плечо обожжено — поза словно кто-то пытался её тащить, и она вырывалась. На груди — следы когтей, слишком равномерные, будто…
— Что с ней? — тихо спросил Родин.
Я опустился на колени.
— Боль была резкой. Шок. Потом — быстрая потеря крови. Кровь на земле указывает, что она ещё пыталась стоять… вон следы — шаткие, но прямые. До сюда дошла сама. Потом… либо потеряла сознание, либо упала. Умерла не сразу. Все остальное уже после смерти.
Он обернулся. У машины, под конвоем, стоял парень. Молодой, в трясущихся руках — кусок ткани от платья, губы белые. Наручники на запястьях. Всё в нём выдавало состояние на грани срыва.
— Это кто? — бросил Родин.
— Пересмохин, — ответил Антипов. — Говорит, подвёз её. А потом… отлучился. Нашли его тут, орёт, что ничего не знает. Мы его заковали, вдруг он…
Родин шагнул к нему, приблизился.
— Пересмохин Иван Михайлович?
Тот кивнул. Слёзы катились сами, он даже не пытался вытереть.
— Я не… Я не делал ничего… Мы ехали… Я только отлить отошёл… я… Я вернулся — она кричала уже! Я к ней… крови столько… Господи, кто это сделал?
— Знаю я твоего батю, он же сидел за убийство собутыльницы пару лет назад.
— Ну?
Я встал, отряхнулся. Голос мой был спокойный, но в душе застряла злость.
— У неё след от зубов — будто звериные... Шерсти нигде нет. Кисть — вырвана, не отрезана. Но в ране что-то странное — как будто обуглилась. Видишь?
Родин посмотрел.
— Похоже.
Он кивнул, лицо побелело.
— И ты думаешь…
— Думаю, — перебил я. — Что это не просто убийство. Не просто зверь. Тут… тут кто-то ищет. Как у первого — искали печень. У второй — матка. У этой — руку. Слишком похоже. Кто-то охотится. И берёт не просто убивая, а вырывая, вырезая.
Родин выругался себе под нос.
— Господи, во что мы влезли…
Тишина навалилась снова. Сосны шумели тихо, как шептали.
************************
Больничный коридор пах варёной марлей, хлоркой и запекшейся грязью по углам коридора. Сквозь открытые фрамуги влетали остатки дождя — утренний туман не спешил отступать от окон, и всё вокруг казалось выцветшим, как старые обои. Мы с Родиным сидели в углу, у палаты №7, в которой медленно приходил в себя Головин. Тот самый — которого мы нашли в лесу с рваным горлом.
Врач, женщина лет под пятьдесят с тёмными кругами под глазами, вышла от него, поправляя халат.
— Пару слов скажу, — начала она, не глядя ни на кого. — Он очнулся, но с речью плохо. Связки зашиты, может вообще не заговорить… А может — и заговорит, если повезёт. С головой — непонятно. Травма черепа, ушиб, отёк. Но соображает. Вроде бы. Бумагу просит и ручку. Попробуйте через рисунки, если уж так надо.
Мы зашли. В палате было тихо, как в храме. Головин лежал под капельницей, бледный как мрамор. На шее — повязка, под ней тёмная полоса швов. Глаза мутные, но он сразу узнал нас. Рот приоткрылся, будто хотел что-то сказать, но только сдавленный выдох вышел наружу. Он поднял дрожащую руку и указал на тумбочку.
Я подал блокнот и ручку. Он кивнул и, с трудом опираясь на локоть, начал медленно водить по бумаге. Рука тряслась, линии выходили неровными, как будто рисовал через пелену сознания. Мы молчали. Родин стоял, скрестив руки, наблюдая, как он выводит первое изображение.
Это был… пакет. Прямоугольный, чёткий. Под ним — человечек, палка с кружком. От него стрелка — к другому силуэту. Что-то наподобие собаки. Или волка. Лапы длиннее, чем положено. И снова стрелка — к какому-то пятну, будто пятно — это движение. Или исчезновение.
— Пакет… — пробормотал я. — Рисунок, кто-то передал пакет волку?
— Или от человека — через пакет — что то, — предположил Родин.
Головин снова провёл линию — уже кверху, вверх от волка — туда, где нарисовал что-то похожее на солнце, но с глазами. Или… нет. Маска. Или лицо, причем очень даже знакомое. Уродливо нарисовано, как будто с перекошенными чертами, но этот нос не узнать было нельзя.
И вдруг рука его ослабла, ручка выпала. Он выдохнул резко, глаза закатились. Монитор пискнул.
— Быстро, зовите врача! — крикнул я, но уже было поздно. Он не умер, нет — просто вырубился. Ушёл в себя, как будто всё, что мог, уже сказал.
Мы стояли молча. Родин смотрел на лист, не отрываясь. Я взял блокнот, провёл пальцем по бумаге. Линии были дрожащие, но в них чувствовалась цель. Он хотел сказать. Только мы ещё не поняли — что именно.
На улице воздух пах мокрой травой. Мы вышли из приёмного, и Родин молчал до самой машины. Уже когда я открыл дверь, он выдохнул:
— А если это Васнецов?
Я обернулся.
— Кто? Метеоролог?
— Да. Мужик с волкодавом. Станция на отшибе. Один. Зверь у него есть. Следы — похожи. Рисунки конечно — странные. Но… волки, пакет, человек… А что, если он в этом всём не просто наблюдатель?
— Убивает? — я закурил, смотря вдаль. — А зачем тогда органы? Это ж не охота, не случай. Это выборочный отбор.
— Вот и вопрос. — Родин щурился на свет. — Если он убивает — зачем ему печень, матка, рука? Он что, хирург-маньяк?
— Или он не один. Или он посредник. Или… — я не закончил. Подавился дымом.
И в этот момент мы оба увидели. На детской площадке — под горками, у скамейки — двое подростков. И между ними — фигура. Худая, вся в сером, с капюшоном натянутым до глаз. Он что-то показывал. Один из пацанов вытянул руку — быстро, как уличный обмен. Мы переглянулись с Родиным. Он не сказал ни слова. Просто рванул с места.
— Стой! — крикнул он.
Фигура обернулась, дёрнулась — и побежала. Пацаны шарахнулись в стороны, мы — за ним. По дорожке, через аллею. Он бежал резко, как будто не впервые, знал путь. Мы почти потеряли его у мусорных контейнеров, но потом свернули в подворотню и там — Родин в прыжке прижал его к земле.
— Руки за спину!
Я подбежал, подмогнул. Хриплый подростковый голос заорал:
— Я не при делах! Я просто продал!
В кармане у него — свёртки. Пакетики с прозрачным кристаллом. Не похоже на обычную отраву. Не соль, не трава. Чистый белый кристалл, едва с розовинкой.
— Что это? — спросил Родин, вытаскивая один из пакетов.
— Не знаю. Честно! Мне просто вчера передали, сказали толкнуть. Один к одному. Говорили — новая тема. Быстрая, дешёвая. С одного раза — в голове как гул, а потом кайф.
Антипов подъехал уже через пять минут, с двумя сотрудниками. Забрали его, оформили. Я ещё смотрел на кристаллы. Свет от фонарика для осмотра пробивался сквозь них и казался… мутным. Плотным.
Антипов уже уходя, сказал, будто мимоходом:
— Эта дрянь уже пару месяцев у нас в ходу. Начиналось с пары доз. А теперь — каждый день что-то новое. Люди с ума сходят. Подсаживаются с первого раза. Словно не наркотик — а вирус.
А мы стояли. У машины. С блокнотом Головина в руке. И пакетиками, похожими на кристаллы. И с чувством, что это всё — одно и то же. Только мы ещё не знаем — какая у всего этого форма. И кто её создал.
**********************************
Дорога к метеостанции вела через низину, где глинистый просёлок после ночного дождя тянулся вязкими, липкими колеями. УАЗик то и дело вздрагивал на кочках, в салоне пахло мокрой резиной и старым маслом. Родин вёл машину, молча щурясь на дорогу, а я листал блокнот с рисунками Головина, время от времени бросая взгляд на кривую стрелку от «пакета» к «волку». Всё это теперь не отпускало.
Метеостанция показалась внезапно — как серый, облезлый остров на фоне зелёной стены тайги. Вышка, увешанная антеннами, бетонная коробка с облупившейся эмалью, рядом — хлипкий деревянный забор, который, впрочем, и не пытался никого отпугнуть. На крыльце — Гром. Лежал, как хозяин, подняв голову и глядя прямо в лобовое. Глаза у пса были внимательные, тяжёлые, будто он всё уже знал о нас ещё до того, как мы вышли.
Васнецов появился из-за угла станции, с той же вечной прищуренной ухмылкой, в своём сером свитере, джинсах и кирзачах. На жаре он смотрелся как человек, которому климат не писан.
— Здорово, мужики, — сказал он, вытирая руки тряпкой, хотя чистыми их назвать было сложно. — С чем пожаловали? Погоду-то я вам вчера уже докладывал.
— Погода тут ни при чём, Николай Яковлевич, — ответил Родин сухо, выходя из машины. — Надо кое-что уточнить. Разговор короткий, но серьёзный.
— Да вы заходите, — махнул рукой метеоролог. — Чайку налью.
Мы с Родиным переглянулись. Он был в настроении «жёсткого полицейского», значит, моя роль сегодня — мягкая, «хорошая». Васнецов, похоже, этого не замечал. Зашли внутрь — пахло машинным маслом, металлом и пылью, в углу гудел старый трансивер.
Я присел на табурет, оглядел помещение: карты на стенах, старые журналы наблюдений, в углу — миска Грома, рядом с дверью — крюк с цепью, тяжёлой, как для буйвола.
— Николай Яковлевич, — начал я спокойно, — вы же тут один живёте. Тайга рядом, болото. И Гром ваш. Вы ж его с щенка растили?
— С щенка, — кивнул он. — Без него тут как без рук.
— Вот мы и подумали… — я сделал паузу, а Родин шагнул вперёд, прищурившись:
— Думали мы, что волки в этих краях уже с год как на людей не нападали. А теперь за пару недель — два трупа. Оба разорваны так, что с первого взгляда зверь виноват. Но вот только мы знаем, что не зверь. И ещё мы знаем, что у вас пес это боевая машина для убийств.
Васнецов перестал улыбаться. Гром поднял голову, тихо, едва слышно, зарычал.
— Вы это к чему, товарищ подполковник? — голос у него стал глухой.
— К тому, — Родин подошёл ближе, нависая, — что один раненый показал нам… — он достал из кармана листок с рисунками Головина, ткнул пальцем, — пакет, человек, волк. И ты, мужик, подходишь сюда как никто другой.
Я поднял руки, как бы гася давление.
— Николай Яковлевич, мы же понимаем, что обвинять без доказательств нельзя. Просто есть вопросы. Откуда вы ночью бываете у болота? С какой стати собака у вас всегда настороже? И что за свет там видели люди?
— Свет? — он усмехнулся, но глаза не смягчились. — Это болото. Там всё светится — то газ, то чертовщина местная. А Гром настороже потому, что тут чужие иногда шарятся. Были и браконьеры, и алкаши. А к болоту я хожу, потому что датчики там стоят. Погоду я вам с крыши станции не сниму.
— А пакет? — резко спросил Родин. — Что за пакеты, которые передают через вас?
Васнецов дернул плечом.
— Не знаю я никаких пакетов. Я с людьми-то тут почти не общаюсь. У меня смена раз в месяц, приезжают, привозят продукты, детали. Всё.
Я чуть подался вперёд.
— Николай Яковлевич, мы не враги вам. Но если вы что-то видели, что-то знаете — лучше сказать. Иначе выйдет так, что мы сами решим, что и как было. И тогда… — я глянул на Родина, — мягкого разговора уже не будет.
Васнецов замолчал, сел за стол, зажёг папиросу. Дым стелился низко, вязко. Гром лег, но глаза держал на нас.
— Я никого не убивал, — сказал он наконец. — Но кто-то в этой тайге умеет ходить с волками.
— Имя скажете? — Родин не убрал давления из голоса.
— Нет у меня имени, — он затушил папиросу в жестяной крышке. — Но если их искать, ищите ночью. Они днём — как обычные. А ночью… сами все увидите... возьмите живца и на него ловите…
Мы вышли в тягучем молчании. Родин шёл первым, я обернулся — Васнецов стоял на крыльце, а рядом с ним Гром. И оба смотрели, как мы уезжаем. Не провожали. Просто проверяли уехали мы или нет.
******************************
В участке стоял тот самый запах, который я всегда ненавидел — смесь прокуренного воздуха, старой бумаги и дешёвого полироля для мебели. В коридоре глухо гремели шаги дежурного, из дежурки тянуло радиопереговорами, а в нашем кабинете над столом подрагивала светом лампа.
Девушка сидела напротив Родина. Я знал её в лицо — Марина Лыткина, подруга погибшей Оли. Красивая, с правильными чертами, чёрные волосы в тугой косе, тёмно-синие глаза. Видно, что держится, но руки всё же сжаты на коленях, ногти впиваются в ткань джинсов.
Родин откинулся на спинку стула, прищурился — не давил, но говорил твёрдо:
— Марина… Ситуация у нас такая, что времени на длинные разговоры нет. Мы подозреваем, что тот, кто убил твою подругу, снова выйдет на охоту. И, скорее всего, в ближайшие дни.
Она не моргнула.
— И вы хотите, чтобы я была на месте Оли, да? — голос ровный, но я заметил, как дернулся уголок губ.
— Хотим, чтобы ты была живцом, — сказал Родин прямо. — Но не бойся. Засада будет на каждом шагу. Мы с Павлом Никитичем — в двух метрах от тебя. Антипов с автоматом — в пяти. Никаких геройств, никаких резких движений. Наша задача — заставить эту тварь выйти, и тогда мы его возьмём.
— А если не выйдет? — она спросила это так, будто уже согласилась, просто уточняла детали.
— Тогда мы хотя бы будем знать, что он не ведётся на случайных девушек, — вмешался я. — Значит, ищет определённых. И это уже зацепка.
Марина перевела взгляд на меня.
— И вы правда думаете, что сможете его остановить, если он появится?
— Думаю, что сможем, — сказал я честно. — Потому что в этот раз мы его ждём, а не бегаем за ним по следу.
Родин подался вперёд, опершись локтями о стол:
— Слушай, Марин… Я понимаю, что это не работа для тебя. Но и у нас нет выбора. Ублюдок уже три раза брал то, что ему нужно. Если мы не остановим — будут новые тела. А ты… ты подходишь по всем параметрам.
Она опустила глаза, несколько секунд молчала. В тишине слышно было, как за стеной кто-то сдвинул стул и глухо откашлялся. Потом Марина подняла взгляд — прямо, спокойно.
— Ладно. Я согласна. Но если что-то пойдёт не так, я хочу, чтобы вы не ждали — а стреляли.
Родин кивнул.
— Договорились.
Я записал в блокнот время, место, маршрут. Всё должно было быть похоже на обычный вечер: она возвращается домой по той же тропинке, что и Оля, но теперь в тени леса будем мы.
— Антипов уже готов, — сказал Родин, глянув в окно. — Сидит в машине у входа. Калаш у него с ночником, так что, если что, мы будем видеть каждое движение.
Марина встала, поправила косу, посмотрела на нас обоих.
— Когда вы говорите «не бойся», я всё равно боюсь, — сказала она тихо. — Но лучше бояться вместе с вами, чем потом случится, как с Олей.
Я поймал взгляд Родина и понял, что мы оба думаем одно и то же: теперь у нас нет права на ошибку.
***************
Лес стоял чёрный и густой, хоть фонарь в руках не держи — свет глотает. Воздух сырой, тянет болотом. Сухие ветки под ногами трещали так, что казалось — слышно за полкилометра. Мы с Родиным и Антиповым расселись по позициям ещё засветло: Марина идёт по тропе, якобы возвращается домой, а мы по обе стороны, в тени. Антипов чуть дальше, на возвышении, с автоматом, ночник на стволе.
Марина шла ровно, не торопясь, шаги тихие, сумка на плече. Я видел, как плечи у неё чуть напряжены, но она держится. Лес вокруг жил своей ночной жизнью — стрекотали невидимые насекомые, где-то глухо крякнула утка с болота, вдалеке ухнул филин. И вдруг — тишина. Полная, звенящая. Даже ветер стих.
Первым я услышал низкое, глухое рычание. Из тьмы, впереди, задвигались силуэты. Два человека. Один здоровенный, плечи как у шкафа, второй — худой, юркий. Шли прямо на неё, как по сценарию.
— Контакт, — прошипел я в рацию.
Марина замерла, сделала шаг назад, но тут из кустов слева вылетело нечто серое. Волк. Нет, не обычный — здоровенный, с лохматой гривой, как у собаки, но морда вытянутая, глаза — как два угля. Он прыгнул, сбивая её с ног, и впился зубами в руку. Марина закричала так, что у меня в висках зазвенело.
— Огонь! — рявкнул Родин.
Антипов срезал очередь прямо по зверю. Пули вошли в бок, волк взвизгнул, но не упал — наоборот, бросился на Антипова. И в следующую секунду он уже был у него на груди, рвал горло, хрип, хлюпанье крови — всё это слилось в один кошмарный звук.
— Твою мать! — я выстрелил в волка, но тут на нас налетели те двое. Здоровяк врезал Родину так, что тот едва не ушёл в кусты, худой метнулся ко мне, замахнувшись ножом.
Ситуация была на грани. Я парировал удар, пытаясь держать дистанцию, но здоровяк уже тянулся схватить меня за плечо. И тут из тьмы, как молот, вылетела тень — рыжевато-серый силуэт, прямая атака. Волкодав. Гром. Он врезался в волка так, что тот отлетел, и уже на земле разорвал ему горло одним движением.
Васнецов вышел следом, с топором в руках, лицо каменное.
— Живы? — крикнул он, и, не дожидаясь ответа, рванул к здоровяку.
Мы втроём, как по команде, навалились на того — Родин с боку, я снизу в колено, Васнецов рубанул топорищем по руке. Гигант рухнул. Второй, худой, пытался сбежать, но я скрутил его, повалил лицом в землю и заломил руки.
— Лежать, мразь! — Родин щёлкнул наручниками.
Марину уже подняли на ноги, она бледная, кровь из руки капает, но держится. Антипов лежал неподвижно, глаза открыты, и я понял, что помочь уже нельзя.
В отделе, через час, худой сидел за столом, руки в наручниках, и всё стало ясно без слов — лицо, глаза… Тот самый парень на мопеде. Пересмохин.
*************************************
Кабинет для допросов у нас тесный — стол, две стульные пары, лампа, от которой на лбу выступает пот, и воздух, напитанный запахом дешёвой краски и кофе из автомата. Пересмохин сидел напротив, спина сутулая, взгляд блуждает, руки в наручниках на столешнице. Он уже не дерзил, не кидался фразами, только изредка облизывал пересохшие губы.
Родин листал папку, время от времени цокая языком. Я наблюдал, как в этом пацане одновременно уживаются страх и какая-то глухая злость. Он понимал, что это конец, но и до конца вины своей не осознавал.
— Ну, давай, Ваня, — сказал Родин, откинувшись. — Мы уже знаем, что ты таскал эту дрянь по посёлку. Осталось сказать, откуда она и за что ты взялся возить её именно от этого… друга твоего.
Пересмохин замялся, потом выдохнул:
— Деньги он давал… и порошок. Ну, не порошок, а… кристаллы. Я через пацанов толкал. Они потом другим. Ну а чё? Семья у меня… сами знаете, батя пьёт, мать в городе. Тут без денег хоть волком вой. А он платил. Говорил, если всё ровно будет, поможет выбраться из этой глуши.
— Имя, — сухо сказал Родин.
— Все его Дедом звали, — Ваня опустил глаза. — С окраины он. Дом у него старый, крыша провалилась, забор гнилой. Чокнутый он… но я тогда не думал.
Я хотел спросить дальше, но дверь открылась, и вошла Татьяна, напарница Родина, вернувшаяся с больничного. Вид у неё был уставший, но глаза горели.
— Ну, этот ваш «Дед» — полный клинический, — сказала она, бросив на стол толстую папку. — Год назад жена у него погибла в аварии. И знаете что? Он её выкопал. И… — она чуть замялась, — пришивал ей недостающие части.
В комнате стало тихо, только часы на стене отсчитывали секунды.
— Каким образом? — спросил Родин.
— По его словам, Луна подсказала. «Осветила путь», как он выразился. Мол, если собрать всё обратно, оживёт. У него в доме, в этой грязной лачуге, лежало… то, что осталось от жены. И недостающие органы — те, что мы искали по делам убитых.
Пересмохин побледнел, будто и сам только сейчас сложил картину.
— Значит, всё, — сказал Родин, потянувшись к папке. — Мотив ясен, картина ясна. Оформляем.
Я уже готов был закрыть блокнот, когда Татьяна, стоявшая у двери, вдруг добавила:
— Не всё.
Мы оба посмотрели на неё.
— У мужика этого… дети были. Двое. И соседи их не видели больше полугода. Все думали, что он отправил их к бабушке в соседний район. Только вот у бабушки их нет.
В кабинете снова воцарилась тишина. Даже лампа, казалось, перестала потрескивать.
— Ты уверена? — спросил я.
— На сто процентов. Я звонила. Там пусто. И теперь вопрос — где они?
Родин медленно закрыл папку, уставившись куда-то мимо нас.
— Значит, игра ещё не окончена… — сказал он тихо.
Я видел, как по его лицу прошла та особенная тень, что бывает у Родина только в двух случаях — когда он точно знает, что будет труп, или когда понимает, что мы вляпались в нечто гораздо хуже, чем казалось вначале.