Я всегда думала, что хуже предательства — только неизвестность. Предательство ты хотя бы можешь разложить по полочкам: кто, когда, как. А неизвестность — она жрёт тебя изнутри, как ржа, медленно и с удовольствием.
9 марта я хотела просто тихий вечер. Мы живём в моей квартире, хотя у него есть свой дом — у мамы. Там его всегда встречают с распростёртыми объятиями, там пахнет его детством и безусловным одобрением. Но мы живём у меня. Или, как я всё чаще думаю, живём… пока.
Утром его вызвали на работу. Я слышала, как он извинялся перед начальством, что проспал. К вечеру я думала, что мы куда-то выберемся — всё-таки праздничный день, редкая возможность провести его вдвоём. В семь вечера он позвонил:
— Я немного задержусь.
И всё.
Восемь… девять… десять… Ноль звонков. Ноль смс.
Я звонила сама. Сначала просто, потом уже со стиснутыми зубами, потом с тем дрожащим голосом, когда понимаешь, что либо он в беде, либо… у кого-то. Телефон звонил, но он не брал.
Наутро я уже не знала, в какой реальности проснулась. Позвонила его матери — там его тоже нет. И, что удивительно, она не бьёт тревогу, не собирает поисковую группу, а раздражённо отмахивается:
— Да подожди ты, объявится он. Чего ты, как маленькая?
Маленькая… Да я уже похоронила его в своих мыслях три раза. Я видела себя в морге, держащей его холодную руку. Видела, как в новостях мелькает его фото в рубрике «пропавшие без вести». Видела… всё, что могла увидеть.
Вместо него позвонила наша общая знакомая. Сказала, что он взял трубку сразу. Голос сонный. Значит, жив. Значит, спал. Значит, слава богу. Но где и с кем — непонятно.
Я написала:
«Надо быть ответственным за свои поступки. Как можно, видя мои звонки, спокойно их пропускать?»
Ответ пришёл через полдня:
«Я живой».
Вечером сел его телефон. Вторую ночь — его нет. Я больше не плакала, я жила в каком-то тумане. Когда он на второй день взял трубку, сказал, что «отмокает в ванной у мамы».
— Девятого встретил старых знакомых, — рассказывал он как о походе в магазин за хлебом. — Выпили за 8 марта, забурились, пришёл к матери в девять утра одиннадцатого. Не хотел брать трубку — был пьян.
— Но другим отвечал, — сказала я.
Он пожал плечами.
— Я же не с бабами был. Одни мужики.
Мне 34. Ему 35. Это не юношеские закидоны. Это что-то глубже — та самая мужская «я никому ничего не должен» болезнь. Я помню, как он говорил про своих бывших: «Доводил до истерик, они ж терпеть не умели». И я понимаю, что я — просто новая серия старого сериала.
Он уехал на работу, побритый, свежий, в отличном настроении. А я осталась в квартире, где за двое суток тишина стала липкой, как старый мёд. И в этой тишине я поняла, что он не изменится.
Вопрос — изменюсь ли я.
БУДУ БЛАГОДАРНА ВАШЕЙ ПОДПИСКЕ, РАССКАЗЫ ВЫХОДЯТ КАЖДЫЙ ДЕНЬ!