В пятницу Лидия мечтала о тишине. Она отработала пять дней в соцслужбе, общалась с людьми, которые по шкале «драма» уверенно вытеснили бы древнегреческий театр. Она хотела просто посидеть. Без слов. Без мыслей. И хорошо бы без Бориса.
Но муж в пятницу простудился.
Это была не какая-то банальная простуда. Это была трагедия. Борис лежал на диване, отвернувшись к стене, как будто на него рухнули все тяготы мира, вместе с коварной жестокой болезнью.
— Мне кажется, это что-то серьёзное, — сказал он страдальческим шёпотом. Лидии, чтобы разобрать его слова, пришлось наклониться.
— Например, что? — уточнила Лидия, прислушиваясь, не кипит ли на кухне чайник.
— Не знаю, я не врач. Но мне так плохо, что это никак не может быть простудой.
До Лидии донеслось сразу два звука, требующие реакции. Засвистел вскипевший чайник и зазвонил телефон. Лидия оставила мужа страдать и побежала реагировать. Одной рукой управляясь с чайником, она ответила на вызов не глядя.
— Лидочка, ты же даёшь ему лекарства? — драма в голосе мамы Бориса звучала на профессиональном уровне. Тревога, собранность и ещё готовность критиковать действия самой Лидии — всё было в безупречном балансе.
«Явление второе. Те же и мама Бориса», уныло подумала Лидия.
— Он у меня с детства болезненный, — продолжала свекровь, потеплев голосом. — Бывало, искупаю, в полотенце закутаю, а он как котёнок — маленький, слабый…
Лидия представила упитанного Бориса, который сейчас не вполне помещался на диване, и невольно хихикнула. Тут же закашлялась, чтобы скрыть недостойную реакцию.
— Лекарства ещё не давала, — отвратительно бодрым голосом отчиталась она. — Только пришла с работы, а он лежит. Сунула ему градусник, на ощупь лоб не очень горячий.
Мама Бориса помолчала. Это молчание явно было осуждающим. Энергичный голос у постели больного, пренебрежение к его страданиям — разве так можно?
— Сразу сообщи мне, какая у него температура, — сухо потребовала она. — И вообще, информируй меня обо всём.
Лидия обещала, положила телефон на стол и, услышав шаги, обернулась. Борис брёл по направлению к ней с градусником в вытянутой руке. Другой рукой, слегка дрожащей, он неуверенно опирался на стену. В глазах его отражалось страдание.
— Сколько? — спросила Лидия, забирая у него термометр.
— 37,4, — выдохнул Борис и привалился к стене, измученный долгой дорогой. — Я же говорил, всё очень серьёзно.
Лидия уважительно кивнула, налила две кружки чая, кинула в них по дольке лимона. Потом нашла в аптечке нужные препараты и выдавила таблетки в ослабевшую ладонь мужа.
— Не урони, — строго сказала она и повернулась налить в стакан воды.
— Ай! — раздалось за спиной. Борис стоял с выпученными глазами и тяжело дышал. В его руке подрагивала кружка с чаем. — Горячо же!
— Я же при тебе его налила, он только что заварился, почти кипяток! — возмутилась Лидия, забрала у страдальца кружку и всучила ему стакан с водой. — На, запей.
Борис сделал пару глотков. Его лицо выражало смирение.
— А вот теперь садись за стол и попей чаю с пирожками, — скомандовала Лидия. — Не ел же ничего с обеда.
— У меня нет аппетита, — слабо прошептал муж, оглядывая стол. — А с чем пирожки?
— С яблоками и корицей, твои любимые.
Телефон звякнул, принимая сообщение. «Как он???», гласило тревожное послание. Лидия кратко отчиталась. «Обильное питье и компресс на голову», последовали рекомендации. Лидия оглянулась на Бориса. Тот доедал второй пирожок и запивал чаем с лимоном. «Компресс, пожалуй, лучше мне», подумала она и придвинула тарелку с пирожками поближе к мужу.
— В детстве, когда я болел, мама всегда давала мне малиновое варенье, — сообщил Борис с ностальгией в голосе. Лидия с удовольствием отметила, что говорил он нормально, без хрипов и страдания. Забыл, видимо.
— У нас нет малинового варенья, — ответила она ласково. — Но зато есть пирожки… Были.
Тарелка была пуста. Четыре пирожка — неплохо для больного. Бориса это не смутило. Он водил пальцем по краю тарелки и продолжал воспоминания.
— Я тебе рассказывал, как в пятом классе отказался ходить на физкультуру, потому что был не согласен с диктатурой движения?
Лидия кивнула. Она это слышала двадцать раз. И Борис, и его мама почему-то очень гордились этой историей и видели в ней признаки неординарной личности.
— А сейчас я не согласен с диктатурой тела. Оно требует лечения, а я — свободы. Я вынужден лежать и страдать, а мог бы сделать так много!
И он чихнул — сильно, с чувством, с выражением.
— Может, ты поспишь? — предложила Лидия. — Завтра проснёшься бодрый, здоровый, сразу всё переделаешь.
Такой план Бориса не вдохновил. Ему больше нравилось видеть себя больным и рвущимся к делам, чем здоровым и эти дела делающим. Но он всё же встал и нетвёрдой походкой отправился на свой диван.
Лидия убрала на кухне и прилегла. Отвергла предложение мамы Бориса привезти им пояс из собачьей шерсти, пообещала поставить мужу банки. Задремала.
В два часа ночи Борис встал. Выглядел он вполне здоровым, только был лохматый, а на щеке отпечаталась текстура диванной обивки.
— Выспался, — ответил он на вопросительный взгляд Лидии. — И есть хочу.
Лидия разогрела суп, налила мужу, поставила корзинку с хлебом и села напротив, подперев кулаком щёку.
На улице был август. Приятная ночная прохлада, свет уличных фонарей и мотылёк, бьющийся о стекло в стремлении добраться до лампы. В уютной тишине постукивала ложка, Борис ел с аппетитом, что, конечно, радовало.
Лидия взглянула на телефон. Оказывается, после того, как она задремала, мама Бориса прислала ещё 5 сообщений с инструкциями по спасению страждущего. Лидия прочитала все, потом протянула руку и пригладила взлохмаченные волосы мужа.
— Пойдём спать, — сказала она. — И не буди меня завтра, я очень устала.
Это была тяжёлая неделя. Пять дней в соцслужбе и температура 37,5 в последние два дня. У неё, не у Бориса. Но она-то не была болезненным котёнком, не возмущалась диктатурой тела. Поэтому ей оставалось молча пить таблетки и продолжать делать, что должна.